![]()
|
|||
МОРЕХОДНЫЕ ТЕРМИНЫ 5 страница— Стой! Кто идет? — Какого черта? — Боже мой, лорд Тальбот, то бишь мистер Тальбот, сэр! Что вы тут делаете, сэр? Я ведь вас чуть байонетом под дых не ткнул, прошу прощения, сэр. — Я хочу пройти в носовой отсек трюма. Сверху послышался какой-то грохот. — Хочу пройти дальше! — проорал я. — Пускать не приказано, сэр! Простите, сэр! — крикнул в ответ капрал. Грохот на мгновение смолк. — Слушайте, там должен быть старший офицер, спросите у него! Унтер-офицер задумался. Капрал оказался посмышленее и отрядил одного из бывших с ним рядовых доложить о моем появлении Чарльзу. Парень вернулся с вестью, что придется подождать, что меня вовсе не огорчило. Я прислонился к ближайшей опоре — понятия не имею, что это было — с видом как можно более беспечным. Заодно и фонарь задул. На него, похоже, никто не обратил внимания. Впереди слышался шум, виднелся свет — судя по всему, дневной. Видимо, ради важной операции люки раздраили. Поблескивали и другие вспышки — красноватые, дымные. Вспыхивали искры. Шум превратился в равномерное постукивание по железу, точно корабль пытались подковать. Дым, пламя, удары молота словно перенесли меня в конюшни, воскресили в памяти стойла, сбруи, лошадей, жар кузнечного огня! Наваждение прошло, как только звук сменился другим — глухим стуком деревянной колотушки по дереву же. Вглядываясь в пятна света и с глупейшим видом задирая вверх потухший фонарь — невозможно не поднимать фонарь, когда пытаешься что-то рассмотреть, — я наконец-то разглядел сооружения, призванные остановить движение мачты. Толстенные канаты тянулись от степса к рым-болтам в стенах. Деревянные балки торчали под самыми разнообразными углами и стопорили мачту. Внезапно стук прекратился. Одна из балок обвалилась с ужасающим грохотом. Происшествие напугало не только меня: вокруг мачты поднялся возмущенный шум, который был с легкостью перекрыт знаменитым рыком капитана. Я обрадовался, так как это значило, что Андерсон осведомлен о происходящем. Тут же — под еще более яркие вспышки и сильный стук — обвалилась вторая балка, на этот раз под нее явно подложили что-то мягкое, так как страшный грохот не повторился. Долгое время ничего не происходило. Вспышки становились то ярче, то слабее, а потом и вовсе потухли. Послышался какой-то стонущий визг, словно трение металла о металл. Он повторялся раз за разом — и вдруг наступила тишина. Потемнело. Вам! Наверное, это звенит, сжимаясь, металл. Прозвучал металлический визг, звон раздался снова. Вокруг мачты закричали, и вновь крики оборвал рык капитана. Теперь я даже разглядел Андерсена — вон, вон, голова в треуголке! Он стоял около шпора, или основания, или как его там, и как только повалилась последняя балка, гаркнул, заглушая грохот: — Молчать! Вам! Бам-м! Бам-м-м! Тишина. — Продолжайте, мистер Бене, продолжайте, — скомандовал капитан уже спокойней. — Что думаете, Кумбс? — поинтересовался Бене. — Надо б малость погодить, сэр. Опять тишина. Следом — стон металла, оглушительный скрежет и треск мачты. И снова Бене: — Воды. Быстро, бегом! Яростное, зловещее шипение, огромные клубы белого пара… Наступила пауза, которой, казалось, конца не будет. Пар поднялся кверху и растаял. Заскрипела, застонала мачта. — Отлично, ребята. Продолжайте. Один за другим заскользили по трапам темные силуэты матросов. Капитан заговорил нарочито громко: — Что ж, мистер Бене, вас можно поздравить. Вы у нас изобретатель. Вы тоже, Кумбс. — Благодарствую, сэр. — Я впишу ваши имена в судовой журнал. — Весьма признателен, сэр. — А вы, мистер Саммерс, ступайте со мной. Я увидел, как две темные фигуры карабкаются по трапу у самой фок-мачты. Ко мне подскочил матрос. — Мистер Бене велел передать — можно пройти, сэр. — Ах велел? Да неужели? Я прошел к мачте и огляделся. Бене встал рядом. Даже в полутьме было заметно, каким победным восторгом светится его лицо — я такого еще не видел. С нескрываемым любопытством я взглянул кругом. Без сомнения, операция прошла удачно. Что же именно сделали? Гигантский цилиндр мачты спускался сквозь потолок и, казалось, входил в деревянный куб. Поскольку диаметр самой мачты составлял около ярда, можно было рассчитать примерный размер степса, или основания, на которое она опиралась. Похоже, длина стороны куба не меньше двух ярдов. В жизни не видывал такого огромного куска дерева! Он, в свою очередь, покоился на кильсоне — продольном брусе, который тянулся во всю длину судна, над килем. Прямо перед собой, на задней стороне степса я увидел железную пластину с торчащими из нее прутьями. Так вот они — те самые балки, которые раскалили докрасна или добела в этом царстве дерева, готового в любую минуту вспыхнуть, словно трут, превратив корабль в громадный костер. На поверхности больше не было видно трещины, возникшей из-за колебаний мачты. Она закрылась, да больше, чем закрылась! Боже правый, остывающее железо стянуло гигантский кусок дерева с такой силой, что древесина пошла мелкими параллельными морщинками. Потрясающе! С губ сорвалось восклицание: — Господи! Боже милостивый! Выражение лица мистера Бене не изменилось. Он не отводил взгляда от металлической пластины, напряженно повторяя: — Вуаль скрывает образ твой, то лед и свет, то зной и мрак… Его голос затих и истаял. Он словно бы наконец-то заметил меня — мне даже показалось, что он не притворяется. Лицо приобрело человеческое выражение. — А, мистер Тальбот! Вы понимаете, что перед вами? — Предполагаю, что на другой стороне степса находится точно такая же пластина. — Да, и балки соединяют обе. — А что, если дерево занялось изнутри? — Ну, это ненадолго, — беззаботно махнул рукой Бене. — Вы что, решили изжарить всех заживо, не дожидаясь, пока нас прикончат другие несчастья? Или, напротив, держали эту идею в запасе на случай, если мы успешно справимся с бедами? Бене снисходительно хохотнул. — Да успокойтесь вы, мистер Тальбот! Капитан Андерсон тоже опасался пожара, но мы с Кумбсом убедили его с помощью модели. Желоба в дереве намного шире балок. Воздух туда не попадает. Как только выгорит весь кислород, железо остынет, и стенки желобов покроются всего-навсего слоем угля. Заметили вы зато, с какой силой мы имеем дело? — Она внушает ужас. — Бояться тут нечего. Столь прекрасное зрелище — большая редкость. Мачта выпрямилась засчитанные минуты! — Значит, можно ставить паруса и на фок-мачте, и на бизань-мачте. Скорость увеличится, и мы прибудем раньше. — Наконец-то начинаете соображать, — ласково улыбнулся Бене. У меня на кончике языка вертелся колкий ответ, так как снисходительность лейтенанта действовала на нервы, но в этот самый миг из недр дерева или металла раздался скрежет, заставивший меня вздрогнуть. — Что это?! — Что-то хрустнуло. Не важно. — Ну да, разумеется. Мой сарказм пропал даром. — Железо остывает, как и задумано, отсюда и звуки… Покров скрывает образ твой, то лед и свет, то зной и… Стало ясно, что мистер Бене к беседе не расположен. Я нечаянно притронулся к металлической пластине и тут же отдернул руку. — Дерево горит изнутри! — Нет-нет. Места там достаточно. Так, первая строка — тетраметр. Какого черта я решил, что это ямбический пентаметр?! Стопы не хватает. Да и непонятно, как дальше рифмовать… Непонятно, потому что с олицетворением Природы и упоминанием мрака и света все стихотворение приобретает оттенок платонизма, который здесь совсем нежелателен… — Мистер Бене, я понимаю, что такое совокупные муки творчества, мореплавания и инженерного дела, но буду весьма признателен, если мы вернемся к нашей давней беседе. Хотя и не принято проявлять интерес к личным делам посторонних, но, говоря о вашем пребывании на «Алкионе», когда вы водили знакомство с мисс Чамли… Но этот безумец снова забормотал: — «Враг»? «Стяг»? Нет, это неточные рифмы. Или «брак», «чердак»? О, как невыносимо простонародно, как вульгарно! А почему бы не «…то зной, то лед, то мрак, то свет»… Бесполезно. Железо опять зазвенело, ему отозвалось глухое эхо. Я вскарабкался по трапу к дневному свету, вылез на палубу и увидел, что солнце полностью закрыто облаками, а по морю гуляет нешуточная рябь. Передняя часть шкафута была запружена народом. У поручня по левому борту столпились солдаты Олдмедоу с кремневыми ружьями, что прозывались «Браун Бесс». Олдмедоу швырнул пустую бутылку как можно дальше в воду, и один из солдат выстрелил в нее со страшным дымом и грохотом. Взметнулся фонтан морской воды. Это вызвало взрыв ужаса и восхищения у барышень, которые собрались неподалеку, глядя, как бутылка уплывала все дальше и дальше. Мы движемся! Ветер наполнил гроты. На фок-мачте ставили паруса. Олдмедоу кинул вторую бутылку — снова выстрел и фонтан воды. Я предложил привязать к бутылке веревочку, чтобы бутылок не тратить, но Олдмедоу мое предложение не принял. Постоянное общение с невежественной солдатней дурно отразилось на его поведении и манерах. Пассажиров видно не было. Очевидно, они решили, что лучший способ переждать этот спокойный, даже скучный отрезок пути — мирно уснуть в своих койках. В лицо подул легкий бриз. Я вернулся в пассажирский коридор и заглянул в салон. За столами никого — даже Пайка не видно. — Бейтс! Где старший офицер? — Не могу сказать, сэр. Может, передохнуть решил, сэр. Я спустился в кают-компанию. — Веббер, где мистер Саммерс? Веббер кивнул на дверь каюты Чарльза и прошептал: — У себя, сэр. Я постучал. — Чарльз! Это я! Нет ответа. Но разве мы не друзья? Я постучал еще раз и отворил дверь. Чарльз сидел на краю койки, вцепившись в деревянную раму. Он уставился на противоположную переборку, вернее, сквозь нее. В мою сторону даже не моргнул. Загорелое лицо его вытянулось и пожелтело. — Господи! Что стряслось? Он только головой дернул. — Эй, старина! Губы у Чарльза задрожали. Я быстро сел рядом, накрыл его руку своей. С его чела на пальцы мне скатилась капля пота. — Это я, Эдмунд! Он вытер взмокшее лицо и бессильно уронил руку. — Да объясните вы что-нибудь, ради Бога! Вам плохо? Тишина. — Чарльз! А у нас хорошие новости — на всех трех мачтах поставили паруса! Только теперь он заговорил: — Помехи. — Какие еще помехи? — Он заявил, что я чиню помехи. — Андерсон! Чарльза трясло, словно от холода. Я убрал руку. — Я ведь чувствую, мы прибавили ход, — забормотал он. — Везет ему, правда? Мертвый штиль как раз на время работы — и снова ветер. Андерсон уверяет, что мы прибавили два узла. Вот он и отчитал меня. Крайне холодно. — Отчитал — за что? — За то, что я чиню помехи. Я и не думал, что можно чувствовать себя настолько униженным. Трал — он ведь снес чуть ли не половину киля. А кому какое дело? Теперь вот, ради полутора-двух узлов, Бене засунул в дерево раскаленные балки и оставил их там! — Он клянется, что они покроют стенки желобов слоем угля. Чарльз наконец-то поднял на меня глаза. — Вы его видели? Говорили с ним? — Я… — Я не должен ему мешать, понимаете?! Он — блестящий молодой офицер, а я — унылый, косный… — Не мог он такого сказать! — Защищая своего любимца, он скажет все, что угодно. Велел мне не торчать у Бене на пути… — Он осекся, а потом злобно прошипел: — Не торчать на пути! — Клянусь вам, я этого так не оставлю! Да я подниму против него все власти в колонии! Да я… Чарльз резко передохнул и прошептал: — Не вздумайте. Это же бунт! — Это справедливость! Чарльз уткнулся лицом в ладони. И произнес еле слышно: — Не справедливости я жажду… Я с трудом выдавил: — Чарльз… я знаю — я всего лишь пассажир… но эта чудовищная… Он озлобленно рассмеялся. — Разумеется, вы — пассажир, но это не значит, что пассажирам ничего не грозит. А если даже вам удастся сделать то, о чем вы толкуете, нового назначения мне все равно не получить, не говоря уж о карьере капитана! — Бене — метеорит, падающая звезда. Рано или поздно он свалится с небосклона. Чарльз выпрямился и обхватил себя обеими руками. — Чувствуете, как мы движемся, даже при таком легком ветре? Бене почти удвоил нашу скорость. Но попомните мои слова: каждый узел добавит нам воды! — Сейчас он пишет «Оду к Природе». — В самом деле? Напомните ему, что Природа ничего не дает даром, за все приходится платить. — Из моих уст это утверждение прозвучит странно. Думаю, он поймет, откуда ветер дует. Лицо Чарльза чуть порозовело. — Благослови вас Бог, старина — можно мне вас так называть? — Господи, да зовите, как хотите! — Вы настоящий друг. Как похоже на вас — прийти со словами утешения в то время, как все остальные… Все, хватит! Простите меня. Я веду себя совсем не по-мужски. — Да вы стоите сотни таких, как Бене. И двух сотен таких, как Андерсон! — Это мой фонарь? Вопрос застал меня врасплох. Я приподнял руку с зажатым в ней фонарем. — Нет. Это, понимаете ли… И замолчал, не зная, как продолжить. Спустя мгновение Чарльз пожал плечами. — Просто он судовой. Ну да ладно, не важно. Неожиданно он стукнул кулаком по раскрытой ладони. — Как же он меня унизил, просто растоптал! До чего несправедливо — и все за то, что я подверг критике мнение подчиненного! — Его кто-нибудь слышал? Чарльз помотал головой. — Правила он блюдет. Что я мог поделать? Мы стояли на шканцах, и он официально вызвал меня к себе: «Будьте так любезны зайти в мою каюту, мистер Саммерс». Там и пропесочил — набычился из-под бровей, подбородок выпятил… — Знаю, знаю, видел! — Брань на вороте не виснет, знаете такую пословицу? Только вот речи капитана меня словно крюками разодрали. — Вот и хорошо, что вы выговорились! Представляю, как вам обидно! Но клянусь, справедливость восторжествует. Честная игра, помните? — Да, конечно. Колли… как давно это было. — Только вот что нам сейчас делать? Улыбнитесь, прошу вас. — Чувствуете? Ветер крепчает. Ладно, пусть над этим ломают головы капитан и начальник вахты. Только представьте, Эдмунд, — если бы так задуло хотя бы пару часов назад! Как же мне не везет! Ловлю себя на том, что… Нет, нет, я чересчур несправедлив. Мачту починили, скорость выросла, и я этому рад! — Мы все рады. — И все-таки, Эдмунд… С этим раскаленным железом… Я назначу смотрящего, пока все не остынет — больше-то все равно ничего не сделаешь. Придется проглотить упреки и продолжать службу. Что за такие существа мы, люди, если несколько раздраженных фраз значат для нас больше, чем вероятность гибели? — В конце концов, никто не узнает… — Да что вы? На этом-то корабле? На моей памяти не было судна, где слухи и сплетни не разносились бы так споро! — Все забудется, рано или поздно. — Это путешествие запомнят надолго, больно уж дорого оно обошлось. — Вам, пожалуй, не следует впадать в уныние, потому что лейтенант Саммерс мало-помалу вырастет в капитана, а там, глядишь, и в контр-адмирала Саммерса! Чарльз немного оживился. — Это всего лишь мечта, и, боюсь, таковой и останется. — Когда вы буквально спасли меня, одарив сухой одеждой — заметили, что я больше не чешусь? — я вспомнил о Главке и Диомеде. Вам, конечно же, не доводилось слышать эту историю, так же как мне раньше не доводилось сталкиваться с особенностями строения мачты или с прокладыванием пути по звездам. Дело вот в чем. Во время битвы два врага обнаружили, что их связывали родственные узы… — Я ведь вам уже говорил. У меня нет родных, и слава Богу! Все лучше, чем иметь в родственниках Бене или Андерсона! — Бросьте! Все не так плохо. Откуда такая угрюмость? Забавный сюжет сложился бы, если бы выяснилось, что вы французишка, как Бене! Нет, я уподобил нас двум героям древности. — О! Прошу прощения. — Они бросили оружие и обменялись доспехами на память. Боги, похоже, лишили их разума, потому что противники не заметили неравного обмена: медный доспех за золотой. Раньше я считал, что это просто рассказ, но теперь, понимаете, Чарльз, я нахожу в нем совершеннейшую аллегорию дружбы. Друзья отдают друг другу самое дорогое и не думают о цене! — Верно! — Для меня матросская роба — самое настоящее золото. Так примите же мою медь! Первый же корабль, отчаливший из Сиднейской бухты, привезет с собой не только мой дневник с восхищенным описанием ваших достоинств, но и письмо к крестному, где я перечислю причины, по которым вас просто обязаны возвести в чин капитана! Чарльз бледнел и краснел. — Благодарю вас от всего сердца. Нет, это невозможно — мне никогда не везло с продвижением по службе. Неужели вы в силах что-нибудь изменить? — Как сказал, так и сделаю. — Что ж… Постараюсь поверить. Должен поверить! Знаете, я настолько не привык к… Как бы это сказать… К привилегиям, к… — К тому, чтобы получать заслуженное? Чарльз поднялся. — Чувствую себя словно в тот день, когда адмирал Гамбьер[14] произвел меня в гардемарины! Он протянул руку к полке и коснулся корешка книги, судя по виду — молитвенника. — Боюсь, не смогу я сейчас показаться на глаза экипажу. — Понимаю — вам надо побыть одному, поразмыслить. — А вы, Эдмунд, вы заступите на вахту? — Конечно! Я даже успел выспаться! Я неожиданно пошатнулся и упал на койку. Чарльз рассмеялся. — Поднимается ветер! Вот теперь-то мы и проверим фок — мачту! — Пожалуй, мне надо проветриться.
(10)
Я осторожно прошел в кают-компанию. Веббер полировал край длинного стола с редким для него, однако совершенно бесполезным трудолюбием: стол был настолько исцарапан и захватан, что наводить на него лоск не имело смысла. Я с удовольствием поднялся на шкафут, к грота-штагу. Мы и в самом деле прибавили скорость. Пока я был у Чарльза, дела, похоже, поправились — на грот-мачте поставили лиселя, на случай, если ветер станет сильнее. На воде, прямо по носу, золотилось пятно солнечного света, но за кормой громоздились огромные рваные тучи, которые, казалось, не столько гнались за нами, сколько нависали сверху зловещими грозовыми замками. Можно было еще раз принять ванну, но я не решился, а вместо этого спрятался в укрытие. Первый резкий поток воды с силой ударил в палубу и отскочил от нее. Через минуту к ливню добавился град, так что вахтенные попрятались или прикрылись руками, защищая головы. Один забежал под судовой колокол и стоял там, хохоча над остальными. Град кончился так же внезапно, как и начался; за ним — словно в театре сменили декорации — последовал ветер, а вовсе не дождь. В несколько минут мир почернел, море стало грязно-серым. Совершенно неожиданно тучи словно стерли, остался только ветер и солнце: яркое солнце, вечерний, закатный свет, пронзительное, желтое светило, что рассыпало вокруг лучи, медленно скатываясь за горизонт подобно золотой гинее. Но и оно выцвело, полупрозрачные облака потянулись между нами и сияющим солнечным шаром. Глядя вдоль борта на ют, я заметил, что солнце садилось не строго на запад, а под углом к северу. Облака плыли высоко, прямо в зените, медленно продвигаясь вперед; ветер дул умеренно, но ровно, постепенно крепчая. Склянки пробили конец первой полувахты. Церемониальная передача вахты прошла при посвежевшем ветре и усилившейся качке. Со шканцев явились мистер Смайлс и мистер Тейлор. — Ну, мистер Смайлс, как погода? Мистер Смайлс, однако, не был расположен к беседе. Я привычным путем спустился в пассажирский салон. Боулс и Пайк сидели за длинным столом, под большим кормовым окном. По сложившейся традиции, место в центре считалось моим, сам не знаю почему. Я облюбовал его с самого начала, да так и повелось. Боулс, в свою очередь, сидел по левому борту стола, а Пайк, объект подвижный, перемещался, куда хотел. Скажем, сейчас он занимал мое место! — Мистер Пайк, пересядьте. Он оперся локтями о стол и положил подбородок на руки. Касторовая шляпа сползла на затылок. Заслышав мой голос, он попытался сдвинуться, не отрывая локтей от стола, и всем телом неловко дернулся в сторону Боулса. — Что с вами, Пайк? Да отвечайте же, Ричард! — Мистер Пайк, к несчастью, позволил себе вчера вечером лишнего, — объяснил Боулс. — Похмелье, значит. Боже правый, да вы же прежде спиртного в рот не брали! Выходит, чему-то вас наше плавание научило. Похмельную голову лучше всего преклонить на койку… Мистер Боулс предостерегающе покачал головой. — В чем дело? — Момент неподходящий. Как вам погода? — Мистер Смайлс, хотите — верьте, хотите — нет, ничего особенного не сказал. Мистер Боулс огорченно насупился. — Никогда не думал, что буду голодать, что привыкну жить в постоянном страхе и все-таки — вот, пожалуйста! — Как Виллер. — Да уж, с обителью вам не повезло, сэр. — А я не позволю каким-то там предрассудкам разлучить меня с моими подопечными. — Бывают же бесчувственные люди. А что за подопечные у вас? — Бесчувственные?! Смею вас уведомить, мистер Боулс… Корабль резко качнуло. С мистера Пайка слетела шляпа, но он не сделал попытки ее поднять. — Так что за подопечные, мистер Тальбот? — Это уж моя забота, мистер Боулс. Мы замолчали. Пайк в полной тишине закрыл глаза. Вошел Бейтс — передвигался он на полусогнутых, потому что качка стала непрерывной. — Как погода, Бейтс? — Поживем — увидим, сэр. Он взял пару фонарей и ретировался. По стеклу застучал то ли дождь, то ли водяная пыль. — Вот так они все и отвечают. — «Они»? — Ну все — Камбершам, Билли Роджерс, теперь вот Бейтс. — Остается только смириться. Наступила очередная долгая пауза. Вернулся Бейтс с фонарями. Один горел. — Куда повесить, господа? Боулс, уперев локоть в стол, пальцем показал — куда. Бейтс пристроил зажженный фонарь по правому борту, второй повесил напротив. Наши тени мрачно заплясали по безрадостной комнате. Казалось, с каждой минутой они раскачиваются все сильнее и сильнее. — По крайней мере, мачты… — Стоят твердо. Да, мистер Тальбот. Блестящая идея и не менее блестящее исполнение. Мы, пассажиры, должны проследить, чтобы молодой офицер не остался без награды. — С этим пусть флотское начальство разбирается. — Вы всегда так равнодушны, мистер Тальбот? Судно заплясало. Снова появился Бейтс. — Пришлось подать дамам еду в каюты. Будете свинину с бобами? — А как вы думаете? Да несите же скорее! Я прикрыл глаза ладонью от света фонаря и всмотрелся в море, покрытое белой пеной. Говорить было по-прежнему не о чем. Бейтс принес еду. Пайк с трудом приподнялся, качнулся вбок и рухнул на скамью так, что она зашаталась. Он водрузил локти на стол и осел в том же положении, что и раньше. Я с отвращением оглядел свою порцию. — Отчего же так мало, Бейтс? — Сэр, да мясо ведь жесткое, вы вдвое дольше его жевать будете, чем дома, сэр! — отозвался Бейтс, приплясывая, чтобы устоять на месте. — Ступайте к дьяволу! — Есть, сэр! Чего изволите, мистер Боулс? — Унесите это. Боюсь, сейчас я с таким мясом не справлюсь. — Прошу прощения, мистер Боулс, но это вы зря, сэр. Больше-то у нас ничего нет, а вам надо подкрепиться. — Бренди, Бейтс. — Бренди — это дело, сэр. Бренди у нас полно. А вот эль весь вышел, так что приходится пивом обходиться, сэр. Добавить бренди в воду, мистер Тальбот? Глядишь, и получше будет. — Лучше ее ничего не сделает. — Мистер Камбершам добавляет бренди в пиво, сэр. — Вот это я, пожалуй, попробую. Боже правый! Свинка, должно быть, чугунная! Бейтс, к моему изумлению, засеменил задом наперед! К концу пробежки он оказался несколько выше нас, сидевших за столом, и тут же побежал обратно. Боулс прижал ладонь ко рту, вскочил, но снова плюхнулся на скамью. — Вам плохо? — Что за дурацкий вопрос! Он поднялся и, качаясь, двинулся наружу. Бейтс отворил ему дверь. — Мне кажется, Бейтс… Я осторожно, преодолевая тошноту, доплелся до своей каюты, но около нее передумал и бросился к выходу на шкафут, где повис на грота-штаге — иногда я называю эти штуки грота-штагами, а иногда просто цепями; и то и другое не совсем верно, хотя друг другу и не противоречит. Никогда не давал себе труда до конца разобраться в этой части корабельной оснастки, знаю только, что они удерживают грот-мачту в вертикальном положении — применительно к обстоятельствам. Впрочем, я привык хвататься за все, что подворачивалось под руку. В тот раз это оказалась здоровая деревянная штуковина с дыркой, называемая, по-моему, юферс. Я уцепился за нее, и передо мной замоталась размытая линия горизонта. Ветер снова поднялся, но не сильно. Он крепчал уже несколько часов, однако постепенно, и я начал понимать, что значит тот ответ, который приводил нас, пассажиров, в такую тоску. Поживем — увидим. Опять этот флотский язык — лаконичный и выразительный! Можно было сказать: «Задует — только держись! » или «Да уж, покачает». Но выбранная фраза демонстрирует полное неведение, словно эти насквозь просоленные создания понимают, что море в любой момент может выкинуть такое, чего в жизни от него не ждешь, и про это нельзя забывать. Я прищурился на море за кормой. То, что нас ожидало, находилось там, у невидимого горизонта. Дул ветер, ровный и неумолимый, как само время. Внезапно я почувствовал огромную усталость — не голод и не морскую болезнь, а тоскливую безнадежность при мысли о том, какие невзгоды преследуют наше старое корыто, а какие его еще поджидают. Захотелось забыться, для чего существовал единственный путь: я скатился вниз по коридору в каюту — и в койку. Проснулся я освеженный, но еще долго не вставал, так как качка увеличилась. В конце концов, я собрался с силами, дополз до пассажирского салона и с трудом впихнул в себя очередное скудное угощение. За столом никого не было. Выйти на шкафут я не решился, увидев, как через палубу перекатывается вода. Незадолго до полуночи я поднялся на шканцы. Морская болезнь отступила окончательно. Наверное, несколько часов неподвижности или относительной неподвижности, ежели таковая бывает, напомнили телу о жизни на твердой земле, и оно, как смогло, примирилось со своей грустной судьбой. Особой темноты не было — хоть луну и скрывали облака, но такие тонкие, что беспрепятственно пропускали свет. Может, и не белая ночь, но светлая — это уж точно! Усилился ровный ветер, нескончаемо дувший с запада, поднятые им волны украсились шапками белой пены. На палубу вышел Чарльз. Я отступил в сторону, чтобы не мешать передаче вахты. По завершении ритуала Чарльз сгорбился на юте. Я подошел к нему. — Ну как, примирились с выдумкой Бене? Он помолчал, глядя в сторону носа, так, что сразу было понятно — корабля не видит. — Будьте другом, Эдмунд. — С удовольствием! Но как? — Не заговаривайте больше на эту тему. Вообще. Для меня она невыносима, для нас обоих — опасна. — Но как же… — Молчите! — Хорошо, хорошо. Как вам будет угодно. Я привычно взобрался по трапу на ют. Рассеянный свет озарял паруса на мачтах. Наша старушка отчаянно старалась побыстрей доставить нас в Сиднейскую бухту. У носа и у кормы вздымались буруны. За кораблем тянулся ясно видимый след, вихрящийся поток, который сглаживал бегущие за нами волны. Прямо подо мной из-под навеса показался Чарльз, подошел к поручню и встал там, глубоко засунув руки в карманы и широко расставив ноги. Эта вахта явно отличалась от той, первой, причем не только погодой. Чарльза срочно требовалось подбодрить. — С какой скоростью идем? При звуке моего голоса Чарльз вздрогнул — очевидно, не слышал, как я подошел. — Не знаю. Узлов семь. Может быть, семь с половиной. — Около ста восьмидесяти сухопутных миль в сутки. А воды много набрали? — Сборный колодец наполняется ежечасно. Природа гонит нас вперед, но выставляет счет за эту помощь. — А если паруса подобрать? — Вы что, в отличие от остальных, голода не ощущаете? — Ах да, разумеется. Какое все-таки затруднительное положение. — Трудностей, Эдмунд, вы еще и не видели. Этот ветер несет на хвосте кое-что похуже. — Откуда вы знаете? — По многим признакам: время, за которое он набрал силу, характер самого ветра… — Вот теперь вы меня и впрямь напугали. Я сказал это лишь для того, чтобы он начал меня успокаивать и тем самым отвлекся от собственных бед. Увы — не преуспел. Глядя мимо меня, на бак, который явно не требовал его заботы, Чарльз только кивал. Ситуация вызвала в памяти то, что мистер Бене называл «conge». Я подошел к вахтенной доске и изучил записанные там цифры. Восемь, семь с половиной, восемь с половиной, снова семь с половиной узлов. Воду в трюме откачивают уже не один раз за вахту, а ежечасно. Словно услыхав мои мысли, матросы бросили лаг. Восемь узлов. Рулевой доложил результат мне! Я торжественно повторил его Чарльзу, хотя тот, наверное, слышал его не хуже меня. — Запишите, мистер Тальбот. — Есть, сэр. На баке пробили склянки — двойной удар и еще раз. — Чарльз! Они все перепутали! Надо же всего один раз!
|
|||
|