Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Кристина Гроф 6 страница



Если взглянуть на действительную феноменологию духа, возникает иное впечатление. Древние слова, означающие “дух”, подразумевают “дыхание” или “воздух”, в особенности воздух в движении, и, значит, “ветер” — древнееврейское “ruach”, латинское “animus”; на Востоке — “прана” или “ци”*.

Само английское слово “spirit” имеет значение “дыхание”, от латинского “spiritus”. Все это ясно указывает на некую силу, которая невидима в качестве воздуха, но способна быть мощной в качестве ветра. Он “дует, куда пожелает”, говорится в Библии, что предполагает собственную волю. Короче говоря, дух — это мощная движущая сила, свободная от материальной структуры.

Это определение заставляет нас думать о духе как о чистой энергии, но при ближайшем рассмотрении мы обнаруживаем нечто большее — дух обычно переживается как обладающий голосом — голосом, который ведет человека. Значит, он, по-видимому, имеет свойство интенции, которая может быть нагружена информацией, и этот аспект можно было бы определить как “информированную энергию”, или энергию, обладающую качеством разума.

Понятие “дух” неотделимо от своей формы множественного числа “духи”. В старых, традиционных обществах — это невидимые силы, обитающие в мире природы, в особенности в живых организмах, но также и в горах, реках, источниках и в системе верований, именовавшейся анимизмом. Ясновидящим эти духи представляются имеющими голос и принимающими персонифицированную видимую форму. Они также требуют к себе значительного внимания со стороны человеческого сообщества в форме даров и жертвоприношений. Когда человек живет в подобном сообществе (как я жил в Китае), он постоянно осознает это иное измерение бытия — бытия, которое мы уже давно предали забвению.

Менее необычным в развитых культурах является опыт, связанный с духами, принадлежащими к загробному миру, с призраками и душами умерших. Смерть рассматривается как освобождение духа от телесной оболочки посредством процесса трансформации, именуемого преображением. В Китае Небеса почитали как силу, которая правит земными делами, представляет собой соединения духов (царственных) предков и обладает интенцией и волей. В древних традициях по всему миру духи высоко ценились как существа-предки, позволяющие себя слышать, дающие советы и рекомендации и даже высказывающие требования. Находясь среди негритянских племен в Африке, я был поражен постоянным вниманием, уделяемым этим духам как естественной составляющей повседневной жизни.

Из этого беглого взгляда на спектр проявления духа и духов можно заключить, что дух может либо быть свободным от телесной структуры, либо пребывать в борьбе за свое освобождение от нее. Мне кажется полезным констатировать это для понимания того, как дух проявляется в психологических переживаниях. Ибо здесь мы снова обнаруживаем постоянное стремление духа вырваться из ловушки рутинных или конвенциональных психологических структур. Духовная работа — это попытка высвободить эту динамическую энергию, которая должна вырваться из удушья старых форм: эмоциональных стереотипов семейных отношений, общепринятых взглядов на мир и человеческую жизнь; ценностей, нуждающихся в пересмотре в связи с изменившимися условиями; культурных форм, которые являются результатом обусловливания со стороны семьи, субкультуры или преобладающей культуры и должны изменяться с течением времени. Опять же, существуют древние традиции, выражающие эту работу по высвобождению духа, наподобие эмоционально болезненных потуг натурфилософов*, посвятивших себя задаче освобождения nous от physis: духа из заточения в материи — в природном мире и в теле.

Если в процессе личностного развития эта работа по освобождению духа становится необходимой, но не предпринимается сознательно, с пониманием цели и с приложением значительных усилий, то психика склонна перехватывать инициативу и подавлять сознательную личность своими собственными мощными процессами. Я наблюдал эти процессы во многих случаях и выявил в них специфическую последовательность, которую описал и назвал “процессом обновления” (Perry, 1953, 1974, 1976).

Темы смерти и разрушения мира

Два компонента этой последовательности высвечивают ее дезинтеграционный и реинтеграционный аспекты — это эмоциональные переживания и образы смерти и разрушения мира.

Всякий раз, когда вот-вот произойдет глубокое переживание изменения, его предвестником становится мотив смерти. В этом нет ничего загадочного, поскольку необходимо перерасти и преобразовать ограниченные представление о себе и самооценку, а для того, чтобы осуществить это преобразование, образ себя должен быть разрушен. В глубоких иллюзорных состояниях человек может чувствовать, что пересек границу царства смерти и живет среди духов умерших. Он вынужден отказаться от прежних ожиданий относительно себя самого и позволить себе быть подхваченным ветрами перемен.

Гораздо менее привычным является спутник этой темы смерти — образ разрушения мира. Подобно образу самого себя, образ мира — это сжатая форма свойственного человеку очень сложного стереотипа видения мира и своей жизни в нем. Больше всего об этой форме мы знаем из культурной антропологии, которая обнаружила, что во времена резких культурных изменений мистики и провидцы переживают сокрушительный опыт, в котором они видят, как мир разрушается, превращаясь в хаос, а время закручивается назад, к своим началам. Это разрушение образа мира ясно представляет смерть старой культуры, прокладывающую путь для обновления. Таким образом, в жизни индивида, когда трансформация его собственной внутренней культуры уже началась, разрушение образа мира является предвестником изменения. Выражения изменений культуры становятся очевидными.

Эти и другие архетипические образы выполняют функцию проведения в жизнь процессов духа, высвобождения и преобразования его энергий, которые затем ускользают из старых и переходят в новые, ориентированные на будущее. Все это происходит в интересах развития, с целью формирования более широкого сознания, открытого новым измерениям опыта.

Эти два мотива — образ самого себя и образ мира — не только сопутствуют друг другу в этом процессе, но и имеют общую форму представления — “мандалу”. Очевидно, весь процесс обновления связан с действием этого мощного архетипа, символизирующего управляющий центр психики.

Энергия, которая была связана в прежних структурах образа себя и образа мира, в проблемах того, кем человек является и в каком мире он живет, огромна. Нередко в снах или видениях выражением этого мощного заряда психической энергии, высвобождающегося в процессе обновления и на какое то время приводящего к хаосу, является ядерный взрыв. Хотя наружу стремится вырваться собственная природа человека, он может чувствовать, что его существо и его ценности изо всех сил сопротивляются этому. Действительно, ценности и эмоциональные проблемы жизни кажутся сталкивающимися противоположностями.

Эта энергия не остается надолго в “подвешенном” состоянии — она быстро входит в новые структуры, выражающиеся в форме образов и переживаний возрождения и воссоздания мира. Возникает новое чувство самого себя, новые интересы и мотивации. Новое рождение активирует память о реальных событиях биологического рождения человека и таким образом связывает эти явления с теми, которые были изучены С. Грофом (1976, 1985). Вдобавок происходит внутреннее воспроизведение эмоциональных переживаний первых лет жизни.

Катаклизм такого рода кризиса духовных процессов напоминает мне о библейском предупреждении: “Это ужасающая вещь — оказаться в руках живого Бога”. Ибо в течение промежутка времени между первоначальными видениями смерти и разрушения мира и их разрешением в обновлении человек склонен пребывать в страхе и смятении, обнаруживая, что находится в изоляции, поскольку его попытки рассказать о своих переживаниях не часто встречают сочувственный прием. В то самое время, когда он больше всего нуждается в любящем приятии, он оказывается либо в одиночестве, либо в окружении профессионалов, желающих подавить процесс и заставить человека вернуться к прежнему восприятию самого себя и мира.

Этот страх (и сопровождающий его гнев) приводят к биохимическим изменениям в мозгу и во всем организме, которые медики предпочитают считать первопричиной психологического расстройства. Этот предвзятый и механистический диагноз, однако, не верен, поскольку теперь хорошо известно, что, если человек, находящийся в таком смятении, находит любовь, понимание и поддержку, духовный кризис вскоре разрешается сам по себе, без всякой необходимости в медикаментозном подавлении. Самые глубокие “умственные расстройства” могут за короткое время стать вполне упорядоченными и согласованными состояниями, если рядом есть кто-то, относящийся к ним с сочувствием. Такое отношение во многих случаях гораздо эффективнее транквилизаторов. Большим преимуществом также является наличие убежища, где проявляют внимание к внутреннему опыту и где человек, освободившись от забот обыденной жизни, может рассмотреть все свое существование.

Я описал самые крайние формы галлюцинаторных состояний, потому что здесь психический процесс проявляется столь ясно, что его можно понять. Однако более обычный опыт, хотя и демонстрирующий те же самые психические содержания и процессы, может быть гораздо менее разрушительным. Тяжесть таких состояний может быть в диапазоне от ужасающей до относительно мягкой, что, вероятно, зависит от мощности ресурсов сознания человека и богатства репертуара его бессознательной психики. Но процесс обновления нуждается в партнере.

Какова конечная цель духовного кризиса и процесса обновления? Они имеют ту же цель, что и мистический путь медитации; в буддийской практике она называется “мудростью” и “состраданием” или “любовью”.

Процесс обновления

Каким образом психика осуществляет процесс обновления? В этом обсуждении я буду продолжать описывать наиболее острые проявления, потому что их можно яснее всего наблюдать.

Момент соскальзывания за грань, во власть замешательства и нагромождения иллюзорных образов, подобен переживанию умирания и вхождения в загробный мир. К этой критической точке обычно подводит постепенный сдвиг внимания от вовлеченности в обыденную реальность к озабоченности более насыщенной реальностью внутренней жизни. В этот момент энергия в поле сознания резко снижается; одновременно мощно активируется архетипический уровень глубинной психики с его изобилием мифологических образов. Эта энергетическая перегрузка порождает то, что Роланд Фишер называет “состоянием высокой тонической активации”*. Этот психологический термин адекватен в качестве бесстрастного, объективного описания этих событий, но с субъективной точки зрения следует говорить об ошеломляющих водопадах мифологических представлений и символических форм. В ходе этого процесса каждое проявление вызывает множество значений.

Средоточием этой активации и энергии является архетип центра, который Юнг назвал Самостью и который изображается поделенными на четыре части кругами и мандалами. Направление процесса и сопровождающие его образы указывают на этот центр (как на то, что обновляется), и все части и фазы обновления представляются как происходящие в этом центре, который служит для них сосудом трансформации.

Раньше я уже описывал компоненты и фазы процесса обновления и их мифические и ритуальные параллели в древности (Perry, 1966, 1976). У этого процесса почтенная пятитысячелетняя история, и он всегда принимал форму ритуальной драмы, разворачивающейся в рабочем центре, сформированном в Самости. Вслед за переживаниями смерти и загробной жизни происходит временная регрессия к началу начал; в случае индивидуального прошлого — назад к младенческому состоянию, к собственному рождению или даже к внутриутробному состоянию; в более широком масштабе мировой истории — назад к моменту сотворения мира или даже к предшествовавшему состоянию хаоса. В этой последовательности динамика образа себя и образа мира параллельны и отражают друг друга.

Однако в этом повторном воспроизведении начал не все идет гладко. Противоположности зримо соединяются в пары. Силы, стремящиеся разрушить все сущее, вступают в космическое противостояние с благодатными силами, хранящими и воссоздающими мир. В то же время противоположности на всех уровнях борются за превосходство. Одной из таких пар, вызывающих сильную тревогу, является борьба женского и мужского начал, вызывающая ощущение изменения собственного пола (которое не следует истолковывать как гомосексуальную панику).

Таковы тяжелые, пугающие и даже кошмарные элементы в развитии процесса обновления; существуют и другие, более легкие его элементы, такие, как раздувание образа себя в апофеозе героя или героини; святого, спасителя, мессии или царя. Здесь человек испытывает переживание hieros gamos — священного, или небесного, брака с какой-либо божественной или мифической фигурой со всем сопровождающим это разгулом эротических эмоций. В этой мессианской роли человек также верит, что он специально избран для того, чтобы провести реформы религии или общества в мировом масштабе, таким образом осуществляя важный аспект обновления мира. Образ себя обновляется в повторном рождении, а порой и в новом рождении, в результате плодотворного события священного брака.

В этой игре противоположностей можно различить столкновение, взаимное превращение и союз. В огромном множестве рисунков и картин, появившихся в попытках выразить эти внутренние события, каждый элемент процесса имеет тенденцию располагаться внутри формы мандалы (представляющей архетипический центр, Самость), хорошо известной как вместилище противоположностей.

Но, можно было бы возразить, разве Самость не является трансцендентной и вечной? Как же она может проходить через смерть и распад? Разве не эго должно быть принесено в жертву и пройти через смерть? Чтобы ответить на эти вопросы, обратимся к мифам и ритуалам.

В христианской традиции Иисус был воплощением вечного божества и представлением Самости; его смерть и преображение символизировали процесс обновления в этой вере. Например, крещение первоначально было посвящением в духовное царство, где он был царем. Тремя тысячелетиями раньше на Ближнем Востоке существовал ритуал священного царствования. Царственные фигуры — представители божества и персонификации Центра — проходили через ежегодный ритуал смерти-и-обновления в ходе больших общественных праздников Нового года. Именно здесь мы находим близкие параллели к индивидуальному процессу обновления, как он видится нам сегодня. Можно было бы считать умирающих богов — таких, как Ваал на Ближнем Востоке, Адонис в средиземноморских культурах или Фрейр в нордических, — духами растительности и плодородия, но каждое из этих имен переводится как “Господь”, в смысле царственной фигуры, что подразумевает роль Центра (Самости).

Недавний акцент на самоуничтожении или смерти эго упускает существенный момент, ибо эти термины подразумевают сознательно-волевой акт. Подлинно преображающая смерть обычно приходит незваной и непрошеной, случаясь с нами вопреки нашей воле. Это автономный и архетипический процесс, движение духа в пространстве мифа и ритуала.

По своей природе архетипический центр (Самость) подвержен циклам рождения, смерти и воскрешения. Люди древних или архаичных культур понимали это, однако это стало чуждым для современного человека, который очарован линейным прогрессом (если такая вещь вообще существует) или неизменным присутствием, которое каким-то образом умудряется избежать циклического мира природы.

Все обнаруживающиеся здесь противоречия могут быть разрешены, если мы уточним наше понимание различия между самим архетипическим центром и представляющим его образом. Образ означает не его изображение, а скорее форму и качество, которые он принимает в нашем актуальном переживании. Например, в ходе моего собственного аналитического исследования глубин психики этот центр первоначально изображался в сновидениях в виде необычных церквей, имеющих форму мандалы, — что соответствовало контексту моего духовного воспитания. Более поздние сны свидетельствовали о коренной перестройке этой культурной установки: сцена, на которой открывалось Вестминстерское аббатство, стала выглядеть изысканной и утонченной, но пустой каменной оболочкой, в то время как проводник указывал мне на имеющие таинственные очертания и окраску горы в Китае как на ту область, где ныне обитает божественный живой дух (в китайской картине мира такие горы обозначают центр и четыре кардинальных точки). Мое мировоззрение теперь в большей степени даосское, чем христианское.

Архетипический центр неизменен, но представляющий его образ нуждается в циклическом обновлении, со всеми вытекающими из этого последствиями для мировоззрения, стиля жизни и системы ценностей человека.

Мы способны воспринимать центр только через его воплощения в образах, а те периодически преобразуются в ходе развития психики, и ни одна из форм, которые он принимает, не является статичной. Индивидуальная психика не терпит статики так же, как природа не терпит пустоты; дух в ней избегает заточения в лишенные роста формы или структуры. Даосы очень хорошо понимают, что противоположности не являются реальными и самодостаточными сущностями, но, подобно Инь и Ян, находятся в вечном движении, обращаясь друг вокруг друга в чередовании возвышения и подчинения, тогда как Дао пребывает неизменным без имени и определения.

Значит, время от времени форма Самости представлена определенным символическим или мифологическим образом, который захватывает динамическую сущность данной фазы человеческой жизни до той поры, пока он не сделает свое дело и не придет его час распасться. Эго все же чувствует, что нечто умирает, и его изменения лишь вторичны по отношению к смене образа Самости, центра. То, что происходит с эго, отражает динамику архетипического уровня психики. Из этих двух уровней образа себя архетипический вовлечен в процесс глубинной трансформации, в то время как личный отражает более поверхностные изменения сознательной личности. Затем реорганизация самости происходит на обоих этих уровнях.

Процесс обновления начинается с преобладания образов и чувств престижа и власти, многие из которых компенсируют ущербный образ себя, низкое мнение о себе; эти образы отражают идиому семейной субкультуры, в которой рос человек. Но сам процесс протекает в направлении активизации мотиваций и способностей, ведущих к любви и состраданию. Это важнейший плод работы духа, его главная и высшая цель, и это может переживаться и как теплота и симпатия в отношениях, и как непосредственное ощущение единства со всеми живыми существами — не просто как убеждение или видение положения дел, а как действительное воплощение этого. Конечный результат процесса имеет эволюционную значимость; среди мифологических и ритуальных параллелей в истории можно проследить подъем этой способности человеческого сердца в культурном осознании и самовыражении, приходящий на смену прежней склонности к власти и насилию. Это произошло в тех немногих регионах мира, где культуры выжили, пройдя многовековой путь к своей действительной зрелости.

Управление процессом

Ввиду того что процесс обновления существенно подрывает деятельность обыденного, сознательного ума, лишая его энергии, индивиду в этот переходный период, занимающий несколько недель, требуются благоприятные условия, в которых он сможет управлять постепенным развитием процесса.

Психика стремится к уединению, уходя в себя. Психиатры обычно неодобрительно относятся к этому, однако все ритуальные процедуры включали в себя создание особой изоляции, чтобы в ходе процесса обновления четко различать священное и мирское; то, что происходило в этих убежищах, подчинялось разным правилам. Пожалуй, слово “уединение” является более подходящим, нежели “уход”. Одним из веских доводов в пользу такого рода безопасных убежищ является то, что мирская суета оказывает явно болезненное действие на людей в этом состоянии высокой тонической активации. Такая суета может приводить человека в замешательство, поскольку он в это время пребывает в мифическом мире, совершенно чуждом мирскому. Это переживание было очевидным и осознанным для людей древних культур пять тысяч лет назад, но сегодня оно глубоко бессознательно и понимается неправильно.

Сбивающее с толку несоответствие между миром обыденной и неординарной реальности также причиняет страдание людям, которые окружают человека, находящегося в подобном состоянии. Пропасть, устрашающая для обеих сторон, требует наведения удобных мостов. В таком убежище желательна атмосфера, близкая к домашней, и чрезвычайно важным элементом является персонал, способный сопереживать то состояние ума, которым захвачен клиент.

Наш интернат “Диабазис”, созданный в 1970-е годы в Сан-Франциско, предназначался для приема людей с наиболее беспокойными формами галлюцинаторных переживаний в начальной стадии острого психоза. От всего персонала требовалось согласие не воспринимать эти драматические расстройства как болезнь; теперь мы называем это “ненавешиванием ярлыков”. Хотя этот процесс и нужно как-то называть, важно избегать названий, способных причинить вред. Персонал состоял из людей, которые знали разницу между значимым внутренним процессом и патологией не понаслышке или в силу интеллектуального либерализма, а на собственном непосредственном опыте. Иначе в момент кризиса истина такого знания или незнания становилась бы слишком явной.

Ввиду того что процесс связан с обновлением Самости и образа себя, было необходимо, чтобы персонал относился к вновь возникающей личности с подлинной заботой, с любящим пониманием проявляющихся новых качеств. Здесь было важно чуткое различение между тем, что составляет сущность человека, и наносными образованиями, происходящими от ошибок и травм в ходе его воспитания.

Так как процесс имеет тенденцию сдвигать мотивацию человека от власти и престижа к любви и соотнесенности с другими, эта вновь возникающая жизненная позиция должна находить соответствующий отклик. Система, основывающаяся на принципах закона и порядка, столь преобладающая в иерархически организованных медицинских стационарах, обречена на само-поражение, или, я бы сказал, на поражение Самости. Она слишком близко воспроизводит ту порочную структуру семейных отношений, которая нередко бывает первопричиной психозов.

Поэтому при наборе персонала для “Диабазиса” мы отошли от обычных критериев оценки и обращали основное внимание на личные качества, а не на профессиональную квалификацию (предполагающую наличие образования и подготовки). Искомыми качествами были чуткая восприимчивость и уважительное отношение к необычному состоянию ума другого человека и особенно понимание необходимости ненавязчивой предусмотрительности, а также опыт “нахождения рядом” в той или иной форме. От членов персонала также требовались эмоциональная живость и теплота, способность к сочувствию и честным взаимоотношениям.

Такой персонал образует настоящую общину — открытую, сплоченную и преданную интересам клиента. Члены этой общины способны честно заявлять о своих чувствах и переживаниях любого рода и быть откровенными друг с другом и с клиентами. Когда клиент попадает в подобную атмосферу, остается только наблюдать ее воздействие, чтобы понять, насколько животворным является для него пребывание в этом убежище. Крайнее смятение за несколько дней сменяется ясностью. Но главная задача состоит не в том, чтобы просто быть гуманными и “милыми” по отношению к клиенту, — все это подчинено серьезному делу раскрытия Индивидуальности.

В “Диабазисе” существенной частью такой политики было провозглашение отсутствия экспертов — каждый мог учиться и совершать открытия. Мы отдавали наши таланты и разнообразный накопленный опыт. У нас не было никаких начальников, никакого руководства сверху. Весь персонал принимал решения и определял политику. Каждый использовал свои навыки и способности в духе эффективного разделения труда; это касалось как администраторов, так и психиатров. Весь проект был, по существу, результатом творчества всех его участников, их усилий и понимания и принадлежал им самим.

Преимущества были очевидны: чувство ответственности за все дело жило в каждом участнике, так что в критические моменты каждый из персонала чувствовал себя вправе действовать свободно и без предвзятых оценок. Каждый представлял весь “Диабазис” и его путь; целое было представлено в своих частях; наш маленький микрокосм отражал природу макрокосма!

Рациональное обоснование управления духовными кризисами, независимо от глубины расстройства, состоит в том, что в состоянии высокой тонической активации, когда активизируется и насыщается энергией архетипический слой бессознательного, психика автономно выполняет свою работу наиболее естественным для нее образом. То, что для этого нужно, — это не “лечение”, а скорее нахождение в глубоких и доверительных отношениях с другим человеком, который оказывает сочувствие и поддержку, но не вмешивается. Такое “терапевтическое окружение” куда более эффективно, чем медикаментозное лечение. Оно дает человеку возможность сосредоточиться на внутренней работе, предпринимать настойчивые усилия и продвигаться вперед по ходу процесса. Без такого окружения процесс имеет тенденцию застопориваться, снова и снова возвращаясь по кругу к одним и тем же содержаниям, без заметного продвижения вперед.

Архетипическая Самость, или центр, имеет тенденцию активизироваться в интенсивных взаимоотношениях и нуждается в эмоциональном контексте (в партнере), для того чтобы продвигаться вперед по ходу процесса обновления. Выражение этого процесса в искусстве щедро изливается наружу в ожидании отклика. В “комнате гнева”* импульсы агрессии и разрушения обретают пространство для безопасного выражения и передаются другому человеку в ходе взаимоотношений. Во встречах между двумя людьми прошлое, со всеми его ранами, страхами и гневом, вновь интенсивно проживается — от рождения до настоящего момента, — в результате чего возможно глубокое исцеление.

Хольгер Кальвайт

КОГДА БЕЗУМИЕ БЛАГОСЛОВЕННО:

ПОСЛАНИЕ ШАМАНИЗМА

Moе тело дрожало. Оставаясь в этом состоянии, я начал метаться. Пение лилось из меня, и я ничего не мог поделать, чтобы его остановить. Мне являлось множество существ: огромные птицы и животные. ...Они были видимы только мне, но не другим в моем доме. Такие видения случаются, когда человеку вскоре предстоит стать шаманом; они происходят сами по себе. Песни вырываются наружу полностью, без всякой попытки их сочинять...

Рассказ Исаака Тенза, индейца племени гитскан,

из книги Стивена Ларсена “Врата шамана”

 

Концепция духовного кризиса, которая проводит различие между кризисом трансформации и психическими расстройствами, подкрепляется независимыми свидетельствами из самых различных областей. Особое значение имеют данные, относящиеся к шаманским традициям, описание которых можно найти в исторической и антропологической литературе. Шаманизм — старейшая в мире религия и самое древнее целительское искусство человечества; его корни уходят, вероятно, на десятки тысяч лет назад — в эпоху палеолита.

“Шаман” — это термин, употребляемый антропологами применительно к особого рода целителям или знахарям, которые регулярно входят в неординарные состояния сознания с целью лечения, получения информации посредством экстрасенсорного восприятия или проведения ритуалов, влияющих на погоду либо животных — объектов охоты. Шаманизм почти универсален; его история охватывает период времени от каменного века до наших дней, а его различные формы можно найти в Африке, Европе, в Северной и Южной Америке, в Азии, Австралии и Полинезии. Тот факт, что шаманские культуры придают огромное значение неординарным состояниям сознания, чрезвычайно важен для концепции духовного кризиса.

Карьера многих шаманов начинается с драматического эпизода измененного состояния сознания, который западная ортодоксальная психиатрия квалифицировала бы как серьезное психическое заболевание. Он включает в себя визионерские переживания спуска в подземный мир, нападения демонов и нечеловеческих мук и испытаний, за которыми следуют умирание, новое рождение и восхождение в небесные сферы. В течение этого времени будущий шаман может испытывать широкий спектр крайних эмоций и вести себя самым необычным образом.

С точки зрения западных медицинских стандартов эти симптомы предполагают серьезное психическое расстройство. Тем не менее, если этот кризис успешно преодолен и завершен, его результатом оказываются личное исцеление, более эффективное функционирование в обществе и обретение шаманских способностей. Тогда племя принимает такого индивида в качестве чрезвычайно важного и полезного члена сообщества. Однако важно подчеркнуть, что странные переживания сами по себе недостаточны для того, чтобы человек считался шаманом. Чтобы быть шаманом, необходимо успешно завершить кризис и вернуться к полноценному функционированию в повседневной жизни. В шаманских культурах проводится четкое различие между теми людьми, которые являются шаманами, и теми, кто больны или безумны.

После завершения кризиса посвящения шаман, как правило, способен входить в неординарные состояния сознания и выходить из них по собственной воле. Шаман делает это регулярно для исцеления других людей, обретения более глубокого постижения реальности и получения художественного вдохновения. Подобно самому шаманскому кризису, эти состояния имеют многие черты, которые западная психиатрия склонна считать патологическими. Вдобавок многие шаманы обладают средствами и умением вызывать сходные состояния у своих клиентов и таким образом способны достигать драматического исцеления различных эмоциональных и психосоматических нарушений.

Эти наблюдения предполагают, что теоретическое понимание психотических состояний и практические подходы к ним, существующие в настоящее время в западной психиатрии, нуждаются в серьезном пересмотре и переоценке. Свидетельства со стороны шаманских культур безусловно поддерживают главный тезис этой книги: что возможен такой подход к некоторым необычным состояниям сознания, при котором их результаты будут благотворными для самого индивидуума и для общества.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.