Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Горбатая гора



Горбатая гора

Эннис Дэль Мар проснулся в пять, оттого что ветер покачивал трейлер, шелестел вокруг алюминиевой двери и оконных рам. Рубашки, висящие на гвозде, немного колыхались на сквозняке. Он встал, почесывая седую дорожку волос на животе и пониже, подошел к газовой плите, налил оставшийся кофе в эмалированную кастрюльку с обитыми краями; надел рубашку и джинсы, изношенные сапоги, притоптывая ногами об пол, чтобы сапоги плотнее обулись. Ветер гудел понизу, вдоль изогнутого в длину трейлера, и при его грохочущих порывах он слышал царапание мелкого гравия и песка. Такая погода паршива на шоссе — для лошадиного трейлера. Он должен был упаковать вещи и отправиться далеко отсюда этим утром. Ранчо было снова выставлено на продажу, и они отправили последних лошадей, рассчитавшись со всеми днем раньше; хозяин, вложив ключи в руку Эннису, сказал: «Отдай их этой акуле недвижимости, а я сваливаю отсюда». Ему возможно придется остаться со своей замужней дочерью, пока он не найдет другую работу. И все же Энис был полон ощущением удовольствия — ведь Джек Твист сегодня был в его сне.

Несвежий кофе закипел, но он снял его прежде, чем пена пролилась через край, налил в заляпанную чашку и подул на черную жидкость, позволяя кадрам сна прокручиваться вперед. Если он запомнит все как следует, то сможет растопить день, сделать его теплым, как то время на горе, когда они были хозяевами мира и ничто не казалось неправильным. Ветер ударил трейлер, словно отлетевший от самосвала комок грязи, стих, умер, оставляя недолгую тишину.

Они выросли на маленьких, бедных ранчо в противоположных концах страны, Джек Твист — в Лайтенинг Флат на границе Монтаны, Эннис дэль Мар недалеко от Саджа, на краю Юты; оба окончили среднюю школу — деревенские пацаны без перспектив, привыкшие к тяжелой работе и лишениям; оба с плохими манерами, грубой речью; приученные к стоической жизни. Эннис, воспитанный его старшим братом и сестрой после того, как их родители отступили за единственный поворот на Дид Хоурс Род, оставив их с двадцатью четырьмя долларами наличных и ранчо с двумя закладными; получивший в четырнадцать лет ограниченную лицензию на вождение, которая позволяла ему совершать часовую поездку от ранчо до средней школы. Пикап был старый, без печки, с одним стеклоочистителем и паршивыми покрышками; когда полетела коробка передач, денег на ее починку не нашлось. Он хотел учиться дальше, чувствовал, что слово, знание дает своего рода преимущество, но грузовик сломался, сделав учебу невозможной, не оставив ему выбора, кроме работы на ранчо.

В 1963, когда он встретил Джека Твиста, Эннис был помолвлен с Альмой Бирс. И Джек и Эннис утверждали, что экономят деньги для маленького ранчо; в случае Энниса это означало, что в заначке может болтаться пара пятидолларовых бумажек. Той весной, согласные на любую работу, каждый из них подписал контракт со Службой ферм и ранчо — на бумаге они становились пастухом и кэмптендером [1], составив команду по выпасу овец к северу от Сингала. Летние пастбища лежали выше границы леса на участках Службы леса на Горбатой Горе. Это было вторым летом Джека Твиста на горе, а у Энниса — первым. Ни одному из них не было и двадцати.

Они обменялись рукопожатием в затхлом небольшом офисе трейлера, перед столом, беспорядочно заваленным бумагами, с бакелитовой пепельницей, заполненной окурками. Жалюзи висели косо и пропускали полоску дневного света, создавая тень от руки шефа, движущейся в этом свете. Джо Агюрр, с волнистыми волосами цвета папиросного пепла, разделенными на пробор посередине, разъяснил им свою точку зрения.

«У Службы леса есть определенные места для разбивки лагеря. Они расположены так, что могут находиться в паре миль от наших овечьих пастбищ. Это плохо — есть потери от хищников, никто не заботится об овцах ночью. Что мне надо — кэмптендер может оставаться в главном лагере, там где разрешено Службой леса, но ПАСТУХ», — указывающий на Джека резкий взмах руки, — «ставит палатку тихо и не привлекая внимания недалеко от овец, не на виду, и он СПИТ там. Съешь ужин, завтрак в лагере, но СПАТЬ — ОКОЛО ОВЕЦ, все сто процентов, НИКАКОГО КОСТРА, не оставлять НИКАКИХ СЛЕДОВ. Убирай эту палатку каждое утро, на случай появления ищеек Службы леса. Взял собак, свой.30-.30[2], спи там. Прошлым чертовым летом потери были под двадцать пять процентов. Я не хочу повторения того лета. ТЫ, — сказал он Эннису, окинув взглядом его растрепанные волосы, большие загрубевшие руки, порванные джинсы, рубашку с оторванной пуговицей, — по пятницам в двенадцать по полудню будь у моста со списком необходимого на следующую неделю и мулами. Кто-нибудь с запасами будет там, на пикапе». Он не спрашивал, есть ли у Энниса часы — достал дешевые круглые часы на плетеном браслете из коробки на верхней полке, завел и установил время, бросив их ему, как будто он не стоял рядом, в пределах досягаемости. «ЗАВТРА УТРОМ мы отправим вас наверх». Пара двоечников, отправляющихся в никуда.

Они нашли бар и потягивали пиво весь день, Джек, рассказывал Эннису о грозе с молниями на горе годом раньше, которая убила сорок двух овец, об особой вони от них и о том, как они жирели, о потребности в большом количества виски. Он подстрелил орла, сказал он, поворачивая голову, чтобы показать перо из хвоста орла, заткнутое за его лентой на шляпе. На первый взгляд Джек выглядел достаточно привлекательным, с его вьющимися волосами и быстрым смехом, но для некрупного мужчины он был широковат в бедрах, и его улыбка открывала выступающие зубы — хоть и недостаточно сильно, чтобы позволить ему есть попкорн из горла кувшина, но — заметно. Он был фанат родео и на его ремне была пряжка с небольшим изображением наездника, но его сапоги были сильно изношены, продырявлены, так что ремонт был невозможен. Эннис, с орлиным носом и узким лицом, неухоженный, с маленькой впалой грудной клеткой, балансировал небольшим туловищем на длинных ногах штангенциркуля, обладал мускулистым и гибким телом, созданным для наездника и для борьбы. Его рефлексы были необыкновенно быстры, и у него была довольно сильная дальнозоркость, чтобы он не любил читать что-нибудь другое кроме каталога седел Хэмли.

Грузовики с овцами и трейлеры с лошадьми были разгружены в голове отряда; и кривоногий баск показал Эннису, как правильно навьючить мулов — два ранца и седло на каждом животном, перехваченные двойными ромбами и закрепленными полуузлами, говоря ему: «Никогда не заказывайте суп. Коробки с супом очень неудобно упаковывать». Три щенка одного из голубых хиллеров[3] были усажены в корзину, низкорослая собака устроена внутри пальто Джека, поскольку ему понравилась эта небольшая собачка. Эннис выбрал для езды большого гнедого жеребца по имени Сигар Батт, Джек — гнедую кобылу, которая, как оказалось, брала низкий старт. В веренице запасных лошадей был грулло[4] мышиного цвета, эта порода нравилась Эннису. Эннис и Джек, собаки, лошади и мулы, тысячи овец и их ягнята текли рекой как грязно-серая вода через леса, и выше — за линию роста леса, в большие цветочные луга и конечно, в царство нескончаемого ветра.

Они поставили большую палатку на поляне Службы леса, кухню и коробки с едой расположили в безопасном месте. Той первой ночью оба спали в лагере, но Джек, уже беспокоящийся о наставлении Джо Агюрр «спать-с-овцами-и-без-костра», темным утром без лишних слов оседлал гнедую кобылу. Рассвет пришел нежно-оранжевый, разбавленный понизу студенистой полосой бледно-зеленого цвета. Затемненная большая часть горы бледнела медленно, пока не стала того же цвета, что и дым от огня с завтраком Энниса. Холодный воздух становился сладким, холмики гальки и комков земли отбрасывали неожиданно длинные, как карандаш, тени, и вертикальные красные сосны, растущие ниже их лагеря сгущались кусками темного малахита.

В течение дня Эннис смотрел через большую, глубокую долину и иногда видел Джека — маленькую точку, перемещающуюся на высоком лугу, как насекомое ползет через скатерть; Джек, в своем неосвещенном лагере видел Энниса как ночной огонек, красную искру на большой черной громаде горы.

Как-то, далеко за полдень, Джек приехал, выпил две свои бутылки пива, охлажденного во влажном пакете на затененной стороне палатки, съел две миски тушеного мяса, четыре из каменных бисквитов Энниса, банку персиков и закурил, наблюдая солнечный закат.

«Я мотаюсь четыре часа в день, — сказал он мрачно, — съездить на завтрак, вернуться к овцам, вечером согнать их на ночлег, съездить на ужин, вернуться к овцам, провести полночи, вскакивая и высматривая койотов. По справедливости я должен проводить ночь здесь. У Агюрра нет прав заставлять меня это делать».

«Ты хочешь поменяться? — спросил Эннис. — Я не возражал бы попасти. Я не возражал бы там и ночевать».

«Это не решение. Решение — мы должны оба жить в этом лагере. И, черт подери, та проклятая куцая палатка воняет как моча кота или еще похуже».

«Я не против побыть там».

«Скажу тебе вот что — тебе придется вскакивать множество раз за ночь, выглядывать койотов. Буду счастлив поменяться, но предупреждаю, я не умею готовить. Будь доволен открывателем консервов».

«Не может быть такого, уж не хуже, чем я. Без всяких сомнений, я не был бы против».

Они отгоняли ночь в течение часа желтой керосинкой, и, приблизительно в десять, Эннис поехал на Сигар Батт, подходящей для ночных поездок лошади, через мерцающий иней, назад к овцам, захватив оставшиеся бисквиты, коробочки с джемом и флягу с кофе для себя на весь следующей день, сказав, что он сэкономит поездку, и будет отсутствовать до ужина.

«Палил по койоту на рассвете», — сказал он Джеку следующим вечером, умывая лицо горячей водой, намыливаясь мылом и надеясь, что его бритва достаточно остра для бритья, в то время как Джек чистил картошку. «Большой сукин сын. Яйца у него размером с яблоки. Держу пари, что он задерет нескольких ягнят. Выглядит таким здоровым, словно готов сожрать верблюда. Тебе не оставить горячей воды? Еще много».

«Это все тебе».

«Хорошо, я иду мыть все, до чего смогу дотянуться», — сказал Эннис, скидывая свои ботинки и джинсы (никаких трусов, никаких носков, заметил Джек), выжимая зеленую тряпку для мытья посуды рядом с костром, так, что огонь зашипел.

Они поужинали у огня, у каждого по банке бобов, жареная картошка и кварта виски на двоих, усевшись задницами на бревно, подошвы сапог и медные заклепки джинсов нагрелись, передавая друг другу бутылку, пока небо цвета лаванды теряло цвета, и опускался холодный воздух, пили, курили сигареты, вставая время от времени помочиться в свете от костра, выбрасывающего искры в купол неба, подбрасывая дрова в костер, чтобы поддержать течение разговора, говоря о лошадях и родео, неприятных происшествиях, затянувшихся авариях и катастрофах, подводной лодке Трешер, которая пошла ко дну двумя месяцами раньше со всей командой и как это должно было быть — в последние обреченные минуты. У каждого были собаки, и каждый разбирался в них, обсуждали планы для ранчо Джека, где обитали его отец и мать, а семейное гнездо Энниса кануло в лету годы назад, после того, как его предки умерли, старший брат в Сигнале и замужняя сестра в Каспере. Джек сказал, что его отец был достаточно известным в прошлом наездником быков, но держал тайны мастерства при себе, никогда не давая Джеку и слова совета, никогда не приходил посмотреть скачки Джека, хотя это он одевал его в шерстяные свитера, когда Джек был маленьким ребенком. Эннис сказал, что вид скачек, интересный ему, длится больше, чем 8 секунд и имеет некоторые привлекательные особенности. Деньги — вот привлекательная особенность, сказал Джек, и Эннис вынужден был согласиться. Они с уважением относились к мнению друг друга, каждый был доволен компаньоном в месте, где ни один из них такого не ожидал. Эннис, едущий против ветра обратно к овцам, в предательском, пьяном свете, думал, что у него никогда не было такого хорошего времени, чувствуя, что он мог бы дотянуться до ослепляюще белой луны.

Лето шло, и они перегнали стадо на новое пастбище, перенесли лагерь; расстояние между овцами и новым лагерем было больше и ночная поездка дольше. Эннис ездил налегке, спал с открытыми глазами, но время, что он был вдали от овец, увеличивалось и увеличивалось. Джек выводил визгливые запилы на гармонике, немного вялый из-за падения со своенравной гнедой кобылы, у Энниса был хороший грудной голос; несколько ночей они провели, распевая пару-тройку песен. Эннис знал сальные словечки к «Рыже-чалой.» Джек попытался спеть песню Карла Перкинса, крича, «что я говорю-да-да», потом затянул печальный псалом, «Идущий по воде Иисус», услышанный от матери, которая полагала, что Пентекост, когда пел на торжественной панихиде, местами звучал как тявканье койотов.

«Слишком поздно, чтобы тащиться к ним, этим чертовым овцам», — сказал Эннис, головокружительно пьяный, стоя на четвереньках, в тот холодный час, когда луна стала ущербной на два часа. Камни на поляне окрасились в бело-зеленый цвет, и сильный ветер пригибал языки пламени низко к земле, а потом раздувал огонь в желтые шелковые сполохи. «Дай-ка мне лишнее одеяло, я тут прилягу, вздремну минут сорок и поеду с рассветом».

«Отморозишь задницу, когда костер погаснет. Лучше бы спать в палатке».

«Да ладно, я ничего не почувствую». Но он дрожал под парусиной, сучил ногами, храпел на земле уже достаточно долго, когда разбудил Джека постукиванием зубов.

«Иисус Христос, кончай трястись и иди сюда. Спальное место достаточно большое», сказал Джек хриплым со сна голосом. Действительно, место было достаточно большим, достаточно теплым, и скоро они значительно углубили их близкие отношения. Сон Энниса был в самом разгаре — починить ли забор или прогулять деньги, и он ему не хотелось ни одного, ни другого, когда Джек притянул его левую руку к своему вставшему члену. Эннис резко отдернул руку, как если бы он коснулся огня, встал на колени, расстегнул ремень, спустил штаны, поставил Джека на четыре точки, с помощью легкого усилия и небольшого количества слюны вошел в него, чего он никогда не делал раньше — но никакие инструкции для этого не нужны. Они пошли в эту дорогу в тишине, за исключением нескольких хриплых вздохов и полупридушенного Джека: «Сейчас кончу», закончили, рухнули и уснули.

Эннис проснулся в алом свете рассвета, со штанами ниже колен, с отменной головной болью, и Джеком в притык к нему; не говоря ничего о происшедшем, они оба знали, как это повлияет на оставшуюся часть лета, и овцы отправились в ад.

Так оно и шло. Они никогда не говорили о сексе, разрешая ему случаться сначала только в палатке ночью, затем и при дневном свете, под горячим солнцем, палящим с неба, и вечером — в тепле костра, быстро, грубо, в смехе и фырканье, никакого приглушения шума, но — сказав «нет» гребаному слову — только раз, когда Эннис сказал: «Я не педик», Джек поддержал: «И я. Это разовый случай. И это никого не касается, только нас». Были только они двое на горе, летящей в насыщенном эйфорией, горьком воздухе, смотрящие сверху на спинку ястреба и ползущие огни машин по равнине внизу, отстранившихся от привычных забот и далеких от собак на ранчо, лающих в темноте. Они верили, что их никто не видел, и не знали, что Джо Агюрр однажды наблюдал за ними в свой 10x42 бинокль в течение десяти минут, ожидая, пока они застегнут свои джинсы, ожидая, пока Эннис не поехал назад к овцам, перед тем как передать известие, что близкие Джека послали сообщение — его дядя Гарольд был в больнице с пневмонией и предполагалось, что он не выкарабкается. Но он выкарабкался, и Агюрр приехал снова, чтобы об этом сказать, пристально уставившись на бесстыжего Джека, который даже не потрудился спуститься с гор по такому поводу.

В августе Эннис провел всю ночь с Джеком в основном лагере, и под проливным ливнем овцы понеслись на запад и смешались со стадом на другом пастбище. Было тяжелое время, пять дней Эннис и чилийский пастух не знающий английского пытались решить задачу, почти нерешаемую, поскольку маркировка краской была потерта и слабо заметна в конце сезона. Даже когда номера совпадали, Эннис знал, что овцы были перемешаны. В это беспокойное время все казалось запутанным.

Первый снег выпал рано, тринадцатого августа, навалившись по колено, но быстро растаял. На следующей неделе Джо Агюрр прислал им указание спускаться — другой, больший шторм приближался с Тихого океана — и они упаковали вещи, и спустились с горы — с овцами, с камнями, катящимися из под их ног, под пурпурным облаком, несущимся с запада, и металлическим запахом прибывающего снега, подгоняющего их. Гора бурлила с демонической силой, покрываясь ледяной коркой под мерцающим сквозь рваные облака светом, ветер вырывал траву в ущелье, и катил бревна от разваленных лесозаготовок, и дико завывал в узких ущельях. Так как они спускались под уклон, у Энниса было чувство, что он как в замедленной съемке — в безудержном, необратимом падении.

Джо Агюрр заплатил им, сказав пару слов. Рассматривая потрепанных овец с кислым выражением на лице, произнес: «Некоторые из них не дошли досюда вместе с вами». Количество овец было не тем, на которое он надеялся. Ранчеры никогда не работали слишком усердно.

«Ты собираешься заняться этим следующим летом?», — спросил Джек Энниса на улице, одна нога уже в его зеленом пикапе. Ветер дул сильными и холодными порывами.

«Скорее — нет». Облако пыли моталось в воздухе и насыщало все мелким песком, и он икоса смотрел сквозь него. «Как я говорил, Альма и я поженимся в декабре. Попробую найти какую-нибудь работу на ранчо. А ты?», — он отвел взгляд от челюсти Джека, с синяком от сильного удара, которым Эннис наградил его вчера.

«Если ничего лучшего не подвернется. Есть такая мысль — вернуться к отцу, помочь ему зимой, потом может быть двинуться весной в Техас. Если призыв не воинскую службу не достанет меня».

«Неплохо», — сказал Джек, и они обменялись рукопожатием, хлопнули друг друга по плечу, а потом было сорок футов расстояния между ними и ничего не оставалось делать, как только удаляться в противоположных направлениях. Где-то в пределах мили пути Эннис почувствовал, как что-то скрутило живот, моментально, за какой-то ярд дороги. Дикая боль пронзила его. Он остановился на обочине. Он никогда еще не чувствовал себя так плохо и ему потребовалось немало времени, чтобы придти в себя.

В декабре Эннис женился на Альме Бирс, и к середине января она забеременела. Он поменял несколько временных мест работы на ранчо, затем устроился ковбоем в старом местечке Элвуд Хай-Топ к северу от Лост Кэбин в Графстве Уошаки. Он все еще работал там в сентябре, когда родилась Альма младшая — так он назвал свою дочку, и их спальня была наполнилась запахом старой крови, молока и дерьма ребенка, и звуки были звуками воплей, причмокивания и сонными стонами Альмы, и все обещало изобилие и долгую жизнь тому, кто работал с домашней скотиной.

Когда Хай-Топ загнулся, они переехали в маленькую квартиру в Ривертон, над прачечной. Эннис пошел в бригаду дорожных рабочих, относясь к этому спокойно, но работая по уикендам в Рафтер Б, в обмен на содержание там его лошадей. Родилась вторая девочка, и Альма захотела остаться в городе поблизости от клиники, потому что у ребенка были астматические хрипы.

«Эннис, пожалуйста, никаких больше чертовых унылых ранчо», — сказала она, сидя на его коленях, обвив его своими тонкими, веснушчатыми руками. «Давай попробуем найти место здесь, в городе?»

«Я подумаю», — ответил Эннис, скользя рукой по рукаву ее блузки и поглаживая шелковистые волосы подмышки, затем опустил ее ниже, пальцы продвинулись к ее ребрам, к холмикам грудей, по круглому животу, и колену, и во влажную расщелину — истинную дорогу к северному полюсу или экватору, в зависимости от того, какой путь вы выбираете занимаясь этим, — пока она не задрожала и не стала сопротивляться его руке, и он перекатил ее на живот, сделав быстро то, что она ненавидела. Они остались в небольшой квартирке, которую он выбрал, потому что это ее можно было бы покинуть в любое время.

Шло четвертое лето после Горбатой Горы, когда в июне Эннис получил письмо до востребования от Джека Твиста, первое дуновение жизни за все это время.

«Друг, это письмо весьма запоздало. Надеюсь, ты получишь его. Слышал, что ты обосновался в Ривертоне. Буду проездом 24-го, думаю, что могу остановиться и купить тебе пива. Черкни мне пару слов, если можешь, скажи там ли ты.»

Обратным адресом был указан Чайлдресс, Техас. Эннис ответил на письмо: «Можешь не сомневаться!», не зыбыв указать свой адрес в Ривертоне.

День был жаркий и ясный с утра, но к полудню с запада набежали облака, принеся с собой немного душный воздух. Эннис, одетый в лучшую рубашку, белую с широкими черными полосками, не знал, во сколько Джек приедет, и поэтому взял выходной на весь день, ходил взад-вперед, всматриваясь в конец улицы, тусклой от пыли. Альма говорила что-то о том, чтобы отвести его друга поужинать к Ниф & Форк вместо того, чтобы готовить, и как было бы здорово, если бы они могли бы нанять приходящую няню, но Эннис сказал, что, скорее всего, он только прогуляется с Джеком выпить. Джек не любитель ресторанов, сказал он, думая о грязных ложках, вычерпывающих липкие холодные бобы из банок, приткнутых на бревне.

Позже днем, с громовым грохотом, подъехал тот самый старый зеленый пикап и он увидел, как Джек вышел из грузовика, украшенный потрепанным резистолом [5], сдвинутым назад. Горячая волна окатила Энниса, и он рванул вниз, толкнув дверь, захлопнувшуюся за ним. Джек бежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. Они схватили друг друга за плечи, сжимая друг друга в объятиях очень крепко, не давая друг другу вздохнуть, говоря — сукин сын, сукин сын — и просто, легко как подходящий ключ поворачивает язычок замка, их уста с силой соединились, зубы Джека обдирали до крови, его шляпа, падающая вниз, прикосновение щетины, и открытие двери, и Альма, рассматривающая несколько секунд напряженные плечи Энниса, и закрытии двери, и, не видя ничего, они сжимают друг друга, слившись и грудью, и пахом, и бедрами, и ногами, наступая на пальцы ног друг друга, пока они не отстранились, чтобы перехватить воздуха, и Эннис, не щедрый на проявления нежности, сказал то, что он говорил лишь своим лошадям и дочерям, своим маленьким любимицам: «мой милый».

Дверь приоткрылась снова, на несколько дюймов, и Альма показалась в неярком свете.

Что он мог сказать? «Альма, это — Джек Твист, Джек, моя жена Альма». Его грудь вздымалась. Он мог чувствовать запах Джека — такой знакомый аромат сигарет, мускусного пота и легкой травяной свежести, и с этим всем — нахлынувший холод горы. «Альма, — продолжал он, — Джек и я не видели друг друга четыре года». Как будто это была уважительная причина. Он был рад тому, что на лестничной площадке был тусклый свет, и не отворачивался от нее.

«Да, немало», — сказала Альма севшим голосом. Она видела то, что она видела. Позади нее в комнате молния осветила окно как белый дрожащий лист, и заплакал ребенок.

«У вас есть ребенок?», — спросил Джек. Его вздрагивающая рука задела руку Энниса, вспышка электричества проскочила между ними.

«Две маленьких девочки, — ответил Эннис. — Альма младшая и Франкин. Люблю их безумно». Рот Альмы дернулся.

«У меня мальчик, — сказал Джек. — Восемь месяцев. Представляете, я женился на симпатичной маленькой техасской девчушке — Лорин». По вибрации половицы, на которой оба они стояли, Эннис мог чувствовать, как сильно трясло Джека.

«Альма», — сказал он. «Джек и я прогуляемся выпить. Скорее всего, я не вернусь сегодня вечером, нам надо выпить и поговорить».

«Да, естественно», — сказала Альма, вытаскивая чек из кармана. Эннис подумал, что она собиралась просить, чтобы он принес ей пачку сигарет, чтобы он вернулся поскорее.

«Приятно было увидеть вас», — сказал Джек, дрожа как лошадь перед заездом.

«Эннис…», — позвала Альма голосом, полным страдания, но это не остановило его на лестнице, и он крикнул на ходу: «Альма, если ты хочешь курить — есть несколько сигарет в кармане моей синей рубашки в спальне».

Они уехали на грузовике Джека, купили бутылку виски, и через двадцать минут сотрясали кровать в мотеле Сиеста. Редкие градины стучали по окну, вместе с дождем и юрким ветром, ударяющим по незакрытой двери соседнего номера, и так — всю ночь.

Номер пропах спермой, и дымом, и потом, и виски, старым ковром и кислым сеном, седельной кожей, дерьмом и дешевым мылом. Эннис лежал распластанный, выдохшийся и мокрый, дыша глубоко, все еще полувозбужденный, и Джек, выдыхающий облака сигаретного дыма как фонтанирующий кит, прошептал: «Господи, нужно было через все это пройти, чтобы вернуться вскачь назад и заняться этим так чертовски классно. Мы должны поговорить об этом. Клянусь богом, я не знал, что мы сделаем это снова — да, и получилось. Вот почему я здесь. И, я знал это. Это проходит красной чертой через все, и невозможно насытиться этим сполна».

«Я не знаю, в какой дыре ты пропадал, — сказал Эннис, — четыре года. Я перестал ждать тебя. Я думал ты обиделся из-за того удара».

«Друг, — сказал Джек, — я был на родео в Техасе. Там я встретил Лорин. Просмотри на том стуле».

На краю замызганного оранжевого стула Эннис видел сияние застежки. «Наездник быков?».

«Да. Я сделал каких-то три тысячи долларов в том году. Чертово безденежье. Должен был одалживать все, кроме зубной щетки, у других парней. Облазил все дыры в Техасе. Половину времени провел под этим грузовиком, чиня его. Так или иначе, я никогда не думал о том, что все потеряно. Лорин? Там есть немного серьезных денег. У ее старика. У него бизнес по выпуску сельскохозяйственной техники. Конечно, он не дает ей и копейки с него, и он ненавидит меня, так что это трудно — уйти сейчас, но в один из таких дней…».

«Ясно, ты идешь туда, куда глаза глядят. А армия до тебя не добралась?» Гром грохотал далеко на востоке, отдаляясь от них в красных гирляндах света.

«Они не могут меня призвать. Получил несколько травм позвоночника. И перелом руки, здесь, ты знаешь, как наездник быков ты всегда пользуешься ею словно рычагом, от своего бедра? — это дает небольшое преимущество по времени, если уметь. Но даже если ты хорошо бережешь ее, ты ломаешь ее чертовски быстро. Скажу тебе, что травмы — большая гадость. Была сломана нога. Сломана в трех местах. Сорвавшийся бык, и это был большой бык, много раз сбрасывавший наездников, он избавился от меня примерно на третьем круге, и он погнался за мной, и он был, я уверен, быстрее. Достаточно удачливый. Масса других вещей, чертовы сломанные ребра, растяжения связок и боли, порванные связки. Видишь, все не так, как было во времена моего папы. Теперь — парни при деньгах, которые поступают в университет, тренируются в залах. Теперь на родео прокручиваются деньги. Старик Лорин не дал бы мне и дайма, если бы я бросил родео, за одним исключением. И я теперь знаю достаточно об игре, и я вижу, что я никогда не буду на вершине. Да и другие причины. Я выбываю из игры, в то время как все еще могу играть».

Эннис притянул руку Джека к своем губам, затянулся от сигареты, выдохнул дым. «Уверен, что ад выглядит, как лишь часть моей жизни. Ты знаешь, я просидел здесь все это время, пробуя выяснить — живу ли я? Я знаю, что нет. Я подразумеваю под этим, что мы получили жен и детей, правильно? Я люблю делать это с женщинами, да, но Иисус Х., это и близко не похоже на то, другое. Даже в мыслях не было, чтоб с другим мужиком — хотя затвор я передернул, про тебя вспоминая, сотню-то раз по-любому. А ты как, пробовал с кем-нибудь? Джек?»

Да ну тебя, нет, — сказал Джек, который ездил не только на быках и в одиночку не утешался. — «Ты знаешь это. Горбатая Гора нас сильно изменила, и я уверен — ничего не закончено. Мы должны решить, что мы будем теперь делать».

«Тем летом», — сказал Эннис. — «Когда мы расстались после расчета, у меня так скрутило живот, что я сошел на обочину, думал, что съел что-то плохое в том местечке, в Дудо. До меня дошло только около года назад, что это был знак — не давать тебе уходить. Слишком поздно было тогда, слишком поздно».

«Друг», — сказал Джек. «У нас тут дурацкая ситуация. Давай решим, что мы будем делать».

«Я сомневаюсь, что мы можем что-нибудь сделать, — сказал Эннис. — Что я могу сказать — Джек, я строил свою жизнь все эти годы. Люблю моих маленьких девочек. Альма? Это не ее вина. Ты получил своего ребенка и жену в том месте, в Техасе. Ты и я едва ли сможем изобразить благопристойную картину, если что произойдет прямо тут, рядом, — он мотнул головой в направлении других номеров, — и нас застукают за этим делом. Если мы сделаем это в неправильном месте, мы будем мертвы. И нет никакой возможности обуздать это. Можно умереть со страха».

«Должен сказать тебе, дружище, похоже, кое-кто видел нас тем летом. Я побывал там снова в следующем июне, думая вернуться, — но я этого не сделал, вместо этого в спешке улепетывал в Техас — Джо Агюрр в офисе, он сказал мне, он сказал: „Вы, парни, нашли способ проводить время там, не так ли“, — и я удивленно взглянул на него, и, когда я уже уходил, услышал, что он видел парочку голых задниц в свой бинокль, неплохой такой вид сзади». Он не стал добавлять, что шеф откинулся назад на его скрипучем деревянном стуле и сказал, «Твист, вы, парни не додумались найти собаку-няньку, чтобы она присматривала за овцами пока вы развлекались. Он продолжал, „Да, такой способ пасти скотину несколько удивил меня. Я и не думал, что получу такую грязную подставу“.

„Я рос под каблуком моего брата, К.Е., он на три года старше меня, и он вечно лупил меня. Уставший отец как-то застал меня заходящимся в реве дома, когда мне было примерно шесть, он остановил меня и говорит, Эннис, у тебя есть проблема, и ты должен решить ее, или она останется с вами, пока тебе не исполнится девяносто и К.Е. - девяносто три. Да, говорю я, но он больше меня. Папа говорит — ты должен застать его врасплох, ничего не говори ему, заставь его почувствовать немного боли, быстро убеги и продолжай так делать, пока до него не дойдет. Ничто другое как причинение боли не заставит его так же хорошо слышать. Так я и сделал. Я подкараулил его в сортире, столкнул с лестницы, подкрался к его подушке ночью, пока он спал и отлупил его чертовски сильно. На это ушло дня два. Никогда не было неприятностей с К.Е., с тех самых пор. Урок помог, и не говори ничего, закончим с этим побыстрей“. Телефон звонил в соседней комнате, звонил снова и снова, замолчав внезапно в середине трели.

„Тебе не сбить меня снова“, — сказал Джек. — Слушай. Я думаю, я говорю тебе, что, если бы у нас с тобой было небольшое ранчо, немного коров и телят для разведения, твоих лошадей, это была бы классная жизнь. Как я говорил, я участвую в родео. Я не долбанутый наездник, но не заработаю и бакса в том дерьме, в котором нахожусь, и я не хочу и дальше ломать кости. Я рисовал себе это, придумывал этот план, Эннис — как мы можем это сделать, ты и я. Старик Лорин, держу пари, что он дал бы мне стадо, только б я перестал ему надоедать. Уже более или менее все сказано…»

«Стоп, стоп, стоп. Это сворачивает не в ту сторону. Мы не можем. Я увяз в том, чем я стал, поймался на свой собственный крючок. Не может из этого ничего получиться. Джек, я не хочу быть похожим на тех парней, которых иногда встречаешь вокруг. И я не хочу быть мертвым. Были там эти два старых ранчера вместе, в доме внизу долины, Эл и Рич — отец матерился, когда видел их. Они были посмешищем, даже притом, что оба были довольно жесткими старыми птицами. Мне было девять, и они нашли Эла мертвым в ирригационной канаве. Они лупили его монтировками, пинали его шпорами, тянули его за член, пока он не оторвался, всего-навсего кровавый фонтанчик. То, что сделали монтировки, было похоже на ошметки горелых томатов по всему его телу, нос оторван от таскания по камням».

«Ты это видел?»

«Папа удостоверился, что я рассмотрел. Привел меня, чтобы я увидел это. Меня и К.Е., и смеялся над этим. Черт, он добился своего. Если бы он был жив и просунул свою голову в эту комнату прямо сейчас, держу пари, он помчался бы за монтировкой. Два живущих вместе парня? Нет. Все, что я могу представить это встречи время от времени где-нибудь на задворках…»

«Сколько это — время от времени? — спросил Джек. — Время от времени — раз в четыре года?»

«Нет, — сказал Эннис, воздерживаясь спрашивать, кто виноват, что так получилась. — Я ненавижу то, что ты укатишь отсюда утром, а я вернусь обратно к работе. Но если ты не можешь разобраться с этим, ты должен смириться с этим, — сказал он. — Черт. Я смотрел на других людей на улице. Такое случается с другими людьми? Что, черт возьми, они делают?»

«Это не случается в Вайоминге и если это даже случается, я не знаю, что они делают, возможно едут в Денвер, — сказал Джек, сев, отвернувшись от него, — и я не прилетел сюда просто потрахаться. Сукин сын, Эннис, возьми пару выходных. Прямо сейчас. Увези нас отсюда. Брось твои шмотки в кузов моего грузовика, и поехали в горы. Пару дней. Позвони Альме и скажи ей, что ты уезжаешь. Давай, Эннис, ты только что подбил мой самолет в небе — так дай же мне какое-то продолжение. Это не какая-нибудь ерунда — то, что произошло здесь».

Глухой звонок вновь раздался в соседнем номере, и, как будто отвечая на него, Эннис взял телефон на ночном столике, набрал свой собственный номер.

Медленная коррозия работала между Эннисом и Альмой, никаких заметных неприятностей, только ширилась полоса отчуждения. Она работала служащей в гастрономе, и все выглядело так, что она всегда должна работать, чтобы оплачивать счета, которые приносил Эннис. Альма попросила, чтобы Эннис пользовался резинками, потому что она не хотела опять забеременеть. Он в ответ сказал «нет», сказал, что он был бы счастлив расстаться с ней, если она не хочет больше его детей. Сдерживая дыхание, она сказала: «Они были бы у меня, если ты мог бы их прокормить». И при всем при том, как ни крути, что тебе так нравится делать, — не делай слишком много детей.

Ее недовольство росло постепенно, с каждым годом: объятия, которые она видела, рыбалки Энниса несколько раз в году с Джеком Твистом, и — никогда каникулы с нею и девочками, его нежелание выходить и развлечься чем-либо, его тоску по низкооплачиваемой, затяжной работе на ранчо, его манеру отвернуться к стене и заснуть, как только он падал на кровать, его нежелание искать приличную постоянную работу в округе или в энергетической компании, подталкивало ее в длинное, медленное плавание и когда Альме младшей было девять и Франкин семь, она сказала, чем это я занимаюсь, суетясь около него, развелась с Эннисом и вышла замуж за бакалейщика из Ривертона.

Эннис вернулся к работе на ранчо, нанимаясь то здесь, то там, не продвинувшись сильно вперед, но вполне довольный, что опять при деле, свободный принимать решения, бросить все, если захочется и сорваться в горы по первому зову. У него не было никакого особо тяжелого чувства утраты, только неопределенное ощущение обмана, и оказалось, что все в полном порядке — во время обеда в День Благодарения с Альмой, ее бакалейщиком и детьми, когда он сидел между его девочками и рассказывал им о лошадях, травил анекдоты, стараясь не быть унылым папашей. После пирога Альма увлекла его на кухню, занялась чисткой подноса и сказала, что она беспокоится о нем, и не собирается ли он вновь жениться. Он видел, что она беременна, четыре-пять месяцев, предположил он.

«Однажды уже накололся», — ответил он, прислоняясь к столу, ощущая себя слишком большим для комнаты.

«Вы все еще рыбачите с этим Джэком Твистом?»

«Иногда». Он думал, что она снимет стружку с подноса от усердия.

«Ты знаешь», — начала она, и по ее тону, он видел — что-то назревает, — «у меня не раз возникал вопрос, как получалось, что ты никогда не приносил домой ни одной форели. Всегда рассказывая, что наловили вы много. Однажды ночью я заметила корзинку для рыбы открытой, до того, как ты отправился на одну из твоих небольших прогулок — на дне все еще был магазинный ценник, после пяти-то лет — и я привязала к нему записку: „Привет, Эннис, привези-ка немного рыбы домой! С любовью, Альма.“ И потом ты вернулся и сказал, что вы поймали много рыбы и всю ее съели. Помнишь? А когда подвернулась возможность, я заглянула в корзинку и увидела свою записку. Она даже не на



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.