![]()
|
|||||||
Грег Айлс 30 страницаОн остановился перед мольбертом и окинул холст долгим критическим взглядом. Между тем ледяная вода высасывала из меня последние силы. Я даже не думала, что немеющие конечности могут отзываться такой болью… На самом деле я уже не чувствовала холода. Только боль. Точно такую же, наверное, испытывает человек, на котором загорелась одежда… – Вы закончили картину? – Что? – вспомнил он о моем присутствии. – Ах да… Почти. В доме раздался телефонный звонок. Уитон поморщился, но звонок не унимался. Быстро глянув в мою сторону, он вновь ушел. Мной вдруг овладело неистовое желание выбраться из ванны и броситься куда глаза глядят. Я едва удержала себя от опрометчивого шага. Может, стоит пустить горячую воду? Хотя бы на пять – десять секунд… На сей раз Уитон вернулся в оранжерею очень быстро и бегом. На лице его проступили красные пятна, он был крайне возбужден, а в руке его я с удивлением увидела «смит-вессон» тридцать восьмого калибра, презентованный мне Джоном. – В чем дело? Что-то случилось? – Там повесили трубку, – зловеще прошептал он. – Ну и что?.. Бывает. – Бывает? У меня такого не было ни разу. И трубку бросили не сразу, сначала послушали мой голос… Сердце кольнула внезапная надежда. – Может, это балуется ребенок. Или какой-нибудь хулиган… Уитон резко качнул головой. В глазах его появился странный блеск. В эту минуту он был похож на волка, почуявшего облаву. В нем проснулся инстинкт самосохранения. – Послушайте… – Ребенок, говорите? – хмуро переспросил он. – Сдается, вы пытаетесь меня в чем-то переубедить? А? – Нет, с чего вы взяли… – Тихо! – Он подбежал к мольберту, снова взглянул на холст, потом вернулся ко мне. – Боюсь, мне пора. – Куда? Почему? – Я знаю, я чувствую! Интуиция никогда меня не подводила, вы слышите, никогда! Здесь стало небезопасно. Я невольно вцепилась в эмалированные края ванны, но вовремя удержалась от резких движений. Уитон бросил на меня угрюмый взгляд. – Вы уже прекрасно владеете своим телом, я знаю. Сердце мое остановилось. – Не ломайте комедию. У меня давно закончился мышечный релаксант. Послушайте, Джордан, мне больше нельзя здесь оставаться. Сейчас я добавлю в вашу капельницу немного валиума, и вы уснете. А через пару часов проснетесь. Лицо его было непроницаемым, но я уже знала, с кем имею дело… – Вы лжете. Вы ведь сказали, что собираетесь убить меня, как и Джейн. – Если я собираюсь убить вас, что мешает мне просто выстрелить вам в голову? Прямо сейчас? – Может, вы опасаетесь, что выстрел будет услышан снаружи. А может, просто не привыкли убивать при помощи пистолета. Я знаю, что вы поклонник инсулина. Смерть от него выглядит исключительно мирно… Он усмехнулся: – О чем вы говорите? Знаете, сколько человек я убил из огнестрельного оружия во Вьетнаме? – Он подошел ближе. – А кстати, Джордан, почему валиум так плохо на вас действует? Уж не злоупотребляете ли вы сильными снотворными? – Так, самую малость… Он рассмеялся и поднял вверх большой палец. – Мне нравятся ваши трюки. Вам палец в рот не клади, Джордан. Вы умеете цепляться за жизнь. Я такой же. – Рада слышать похвалу из этих уст. Он вышел из оранжереи, но тут же вернулся со шприцем. – Очень прошу вас сейчас не шевелиться и не мешать мне. Если вы позволите себе резкое движение, мне придется стрелять. Если я увижу, что вы пытаетесь сорвать катетер, – тоже. Уитон зашел мне за спину. Я не видела его, но отлично знала, что он сейчас делает: максимально отклонившись от моих рук, впрыскивает содержимое шприца в капельницу. А если он не соврал относительно валиума? А если действительно решил оставить меня в живых?.. Помилуй, дорогая, чем ты лучше остальных? Тех, что свалены дровами в подполе этого страшного дома? Я все ждала, когда мою руку начнет жечь. Но не дождалась. А Уитон вновь появился слева и замер в метре от ванны, не спуская с меня внимательного взгляда. Пауза длилась около двух минут, наконец он проговорил: – Вы вся дрожите. Как вы себя чувствуете? – Мне страшно. – Поверьте, вам нечего бояться. Не сопротивляйтесь. – Чему? – Валиуму. – Это не валиум, – сказала я, преодолевая дурноту. – Не валиум. – Почему вы мне не верите? – Валиум должен жечь руку. А это не жжет. Он вздохнул, опустил голову, а потом вновь взглянул на меня с почти отеческой улыбкой. – Ну конечно… Вас не проведешь. Это инсулин. Еще несколько минут, и вы позабудете обо всех своих страхах. Это совсем не больно. Талия Лаво, которая находилась в метре от меня, тоже в какой-то момент позабыла о своих страхах. И теперь похожа на растение. Нет, я не позволю себе умереть такой смертью… – Клонит в сон? – участливо спросил Уитон, баюкая в руках пистолет. Сахар, поступивший в мой организм, когда я съела сразу два мини-батончика, чуть замедлит, но не прекратит действие инсулина. И потом, я ведь не знаю, какую он мне вкатывает дозу… Черт, как обидно! Если он не подойдет ближе, я потеряю сознание раньше, чем получу хоть мизерный шанс спастись. Конечно, я и сейчас могу сорвать катетер, но тогда он меня пристрелит. – К… к… – прошептала я одними губами. – Клонит… – Вот и хорошо, – равнодушно произнес он и глянул за окно оранжереи. Он был похож на террориста, который захватил самолет, предъявил свои требования и теперь ожидает начала штурма в любой момент. Вода в ванне уже не казалась такой холодной, как раньше. Меня это обрадовало. На короткое мгновение. А потом я поняла, что это уже вовсю действует инсулин, искажающий восприятие действительности. Преодолевая панику, я напряглась и толкнула себя вниз. Ягодицы скользнули по дну ванны, и я скрылась под водой. Мне отчаянно хотелось выпрыгнуть, но я понимала, что тогда потеряю последний шанс. А сейчас он должен представиться… Я изображаю отчаянную борьбу за жизнь прирожденной утопленницы. Над водой нависла тень. Через пару секунд я поняла, что это голова. Уитон смотрел на меня сверху. Что он видел? Наверное, точно так же умирала его первая жертва. Девчонка-хиппи… Ну же, ну… Сделай что-нибудь, пока я еще способна пошевелиться! Он должен помочь мне «всплыть». Ему противна сама мысль о насильственной смерти. Он не хочет, чтобы я утонула. Он хочет, чтобы я просто заснула. Навсегда. Легкие мои готовы были взорваться, все мое естество рвалось наружу, но я ждала… И когда Уитон наклонился ниже, поняла – это момент, который нельзя упускать! Я рванулась из воды и, дико вскрикнув, схватила его за запястья. На лице его отразился мгновенный испуг. Он отпрянул, но пол возле ванны был мокрый и скользкий… Мы молча боролись почти минуту. Уитон тщетно пытался освободиться и одновременно сохранить равновесие. Наконец моя взяла: я повисла на нем всей своей тяжестью, и его руки ушли под воду… Я увидела перед собой охваченные ужасом глаза ребенка, который не понимает, за какую провинность его столь жестоко наказывают. Я смотрела в эти глаза и цеплялась за его руки. Вскоре его взгляд изменился. Теперь на меня смотрел совсем другой человек. Ребенок, который предугадывает действия своего похотливого отца-садиста. Солдат, который чует скрытное приближение врага за сотню метров. Маньяк, который действует в густонаселенном городе и умудряется не оставлять после себя никаких следов… Ему не удавалось освободить руки, но он вывернул одну, и в следующее мгновение уши мои заложило. Вслед за первым тупым ударом пришел второй. Вода замутилась темным… Кровью… Господи, да он же стреляет! Я не чувствовала боли, но знала, что такое случается. Наверное, боль придет позже… Если к тому времени я еще буду способна ее ощутить. Талия. Я увидела дырку в ее бедре, из которой толчками – с каждым ударом ее сердца – выходила кровь. Значит, она все-таки умрет насильственной смертью. Но это все же лучше, чем жить вот так – в ванне… на капельнице… Взвыв, я вывернула руку Уитона, и пистолет упал в потемневшую воду. В оранжерее вновь стало тихо. Лицо Уитона сделалось мертвенно-бледным. У него уже не было сил вырываться. Ледяная вода сделала свое дело. Я оттолкнула его от себя и выбралась из ванны. Первым делом я вырвала трубку из своей вены, и пол тут же окрасился кровью. Уитон выпрямлялся так медленно, что на секунду мне показалось, будто он ранил сам себя. Я ошиблась. Он поднялся и стал лихорадочно сдергивать мокрые перчатки. Его руки тряслись. Он напоминал сейчас человека, пытающегося скинуть горящую на нем одежду. Одна перчатка с хлюпаньем упала на пол, за ней последовала вторая. Уитон развернул свои ладони и потрясенно уставился на них. У него были синие пальцы. Отвратительное зрелище. Сине-бурые пальцы, в которых уже почти не осталось жизни. Руки Уитона затряслись еще сильнее, и с губ сорвался стон, исполненный такой муки, что в моем сердце даже шевельнулось сочувствие. Но этот звук вывел меня из оцепенения. Я бросилась к двери… Точнее, мне показалось, что бросилась. Ноги совсем не слушались. Я сделала пару шагов и повалилась на пол. Меня охватила паника. Господи, неужели инсулин уже сделал свое дело?.. Мне нужен сахар! Я развернулась на четвереньках и поползла к пакету с продуктами. Уитон шагнул мне навстречу, глаза его зловеще блеснули. Но что-то подсказывало мне – сейчас он уже не представляет угрозы. Не больше, чем любой калека, переживший ампутацию обеих рук. Добравшись до пакета, я нашарила в нем шоколадное печенье, зубами разорвала упаковку и сжевала теплую липкую массу в два приема. Уитон тем временем – очевидно, трезво оценив свои шансы, – передумал нападать на меня. Он склонился над ванной и что-то там высматривал. Пистолет. Я видела, как он хочет и не решается вновь погрузить в холодную воду свои изувеченные тяжелым недугом руки. А я тем временем безжалостно вцепилась ногтями в ранку на запястье. Резкая боль придала мне сил. Шатаясь, я поднялась на ноги. Уитон наконец пересилил себя и погрузил руку по локоть в воду. В следующую секунду он с криком выдернул ее и обернулся ко мне. В трясущихся пальцах он сжимал пистолет, обращенный дулом в мою сторону. Я бросилась на него, выставив руки. Прозвучал выстрел, но Уитон опоздал. Пуля пробила стеклянный потолок уже после того, как я врезалась в него всей своей массой. Он ударился спиной о зеркало, оно разбилось, облив нас амальгамным дождем, и Уитон со всего маху рухнул в ванну. Удивительно, как он не потерял при этом сознание и сохранил способность двигаться. Уперев в края ванны локти, он старался удержаться над поверхностью и отчаянно, но безуспешно сучил по скользкому дну ногами, пытаясь отыскать надежную опору. Я, как последняя дура, стояла и наблюдала за всем этим. Наконец он оставил попытки выбраться из воды и вновь наставил на меня пистолет. – Не надо… – пролепетала я, ненавидя себя за этот тон. – Пожалуйста… Он лишь улыбнулся – скорее это была гримаса боли – и выстрелил. В уши мне ударил легкий короткий щелчок. Господи, осечка… Взревев, Уитон рванулся в мою сторону, пытаясь схватить за руку, но его локоть соскользнул с края ванны, и он с шумным плеском ушел под воду. Глаза его были открыты, рука потянулась к сердцу и впилась в грудь ногтями, словно он пытался вырвать его. Или легкие… Подскочив, я схватила его за волосы и изо всех сил ударила головой о покрытую эмалью чугунную стенку ванны. Он еще пытался сопротивляться, но силы, похоже, окончательно оставили его. Я с трудом подавила желание утопить Уитона. Хотя бы для того, чтобы сократить его мучения. У меня не было времени. Та жалкая порция сахара, которая досталась мне вместе с печеньем, скоро будет сожжена инсулином, и тогда я смогу покинуть этот жуткий дом лишь вперед ногами, с биркой на лодыжке… Шатаясь, я направилась к выходу из оранжереи. В соседней комнате я обнаружила диван, телевизор и телефонный аппарат. Миновав комнату, я оказалась в широком длинном коридоре, в конце которого высилась массивная входная дверь. Точно такая же, как в доме моей сестры на Сен-Шарль-авеню. Спотыкаясь, я направилась к ней, стараясь думать только о том, как удержать равновесие. Но на половине пути ноги мои подкосились и я рухнула ничком на дощатый пол. В голове повис плотный туман. Шевелиться больше не хотелось. Только прижаться щекой к прохладной доске пола и закрыть глаза… Что заставило меня возобновить борьбу за свою жизнь? Внезапно пронзившая мысль о том, что я лежу на кладбище. Под этой самой полированной доской тянутся в ряд одиннадцать могил с останками тех, по ком ежедневно и еженощно плачут мужья, родители и дети. До сих пор. И Джейн тоже там. И мое место… неужели оно также ждет меня? Я заставила себя подняться на четвереньки, поползла и остановилась, лишь ударившись лбом о дверь. Не глядя, нащупала ручку и опустила ее. Дверь не шелохнулась. Сознание быстро улетучивалось. Справа от двери было окно. Но мне до него, пожалуй, уже не дотянуться. Как печально… – Пожалуйста… – шептала я. – Откройся… Дверь оставалась глуха к моим жалким мольбам. Вот, стало быть, и конец. Какая нелепая, глупая смерть. Я прошла все войны на планете и тысячу раз могла погибнуть красиво… А умру здесь, под дверью, как собака. К тому же нагая и накачанная паршивым инсулином. Шум, поднявшийся в голове, сначала заглушил звуки моих рыданий, потом я перестала слышать собственное дыхание. Ну вот, скоро окончательно все стихнет. Какие-то звуки, доносившиеся будто с другой планеты, заставили меня из последних сил напрячь слух. Как только я осознала, что все еще жива, звуки вдруг ворвались в мою голову дикой какофонией. Какой-то тяжелый, резонирующий барабанный ритм, а потом невообразимо громкий треск… Меня окружили черные расплывающиеся силуэты, похожие на закованных в хитиновые панцири гигантских насекомых… У них были странные металлические голоса… Кто-то склонился надо мной, о чем-то спрашивал. Я увидела под огромными нашлемными очками его глаза – встревоженные и родные… Кто это? Что он от меня хочет? Дикий, исполненный смертной муки возглас донесся из комнаты, откуда я приползла. Я инстинктивно закрыла уши руками, но этот страшный вопль уже проник в мозг, я застонала в тон ему и повалилась без сил на пол. Страшные очки уплыли куда-то в сторону, а на их месте возникло человеческое лицо. Лицо Джона… Он думает, что я умерла. А я жива. Но не могу шевельнуться, не могу даже моргнуть. Паника в его взгляде… Надо как-то показать ему, что моя песня еще не спета. А если не удастся… меня ведь похоронят… И значит, все напрасно… В голове звенело, но сквозь звон я вдруг расслышала голос. На сей раз не отцовский. Говорила Джейн: «Скажи ему что-нибудь, Джордан, черт тебя возьми! Не лежи бревном!» С неподвижных губ моих сорвались два коротких слога, словно дуновение легкого ветерка. Я сама не слышала, что сказала. Но знала, что хотела сказать: сахар… Джон по-прежнему смотрел на меня молча и встревоженно. Возмутившись, я невероятным усилием воли оторвала от пола руку и ударила по своей другой руке… По запястью… И повторила одними губами: – Са… хар… Са… хар… Надо мной склонился еще кто-то. Если Джон и остальные казались черными насекомыми, то этот был весь в белом, как ангел. – Похоже, она хочет, чтобы мы замерили ей содержание сахара в крови. Ну вот, догадались. Все вокруг меня заволокло дымкой, и лицо Джона исчезло.
– Джордан? Яркий свет больно бил по глазам, но я радовалась этому, как ребенок. Свет… Лишь бы не тьма. – Джордан! Проснись! Тень скользнула надо мной и защитила от яркого света. Она приблизилась, и я увидела Джона. – Ты узнаешь меня? – Агент Джон Кайсер, ФБР. Лицо его оставалось таким же встревоженным. – Брось, Джон. Я же говорила тебе, что я не китайская ваза. – Слава Богу… слава Богу… – Как там Уитон? Джон качнул головой. – Бросился вдогонку за тобой. По коридору. Он был вооружен, но держал пистолет рукояткой вперед. Я сказал, чтобы по нему не стреляли, но у кого-то не выдержали нервы. Он мертв. – Все чисто. – Что? – Я говорю: все чисто. Это когда преступника убивают одним выстрелом. – Да, так и было. Оглядевшись, я увидела, что лежу в реанимационной палате. От руки тянулась трубка капельницы. Я инстинктивно потянулась, чтобы вырвать катетер, и лишь в последний момент удержалась. – Где мы? – В больнице. Уровень сахара в твоей крови вернулся к норме. Врачи говорят, что у тебя обезвоживание, но это поправимо. Больше всего их волновал твой мозг. – Меня он тоже волновал всегда больше всего. – Джордан… – Не бойся, у меня состояние, как после крепкой попойки. Только и всего. – Предоставь врачам судить о твоем состоянии. Я хмыкнула. – Уверена, что со мной все хорошо. Несколько раз за последние дни меня посещала иллюзорная надежда, что Джейн жива… Но в глубине души я давно знала, что ее нет на свете. Так что когда я в чем-то уверена… Пожалуй, лишь с Талией я ошиблась. Мне казалось, что у нас был шанс спасти ее. Джон помрачнел. – Ее ввели в медикаментозную кому почти сразу после похищения. Ее состояние стало необратимым спустя час после того, как она попала в руки Хофману. К сожалению, у нас не было ни единого шанса. Я кивнула. – Где была та оранжерея? – Ты не поверишь. В четырех кварталах от дома Уитона на Одюбон-плейс. В пяти кварталах от Сен-Шарль-авеню. И в одном квартале от университета. – Поразительно… Это какие же надо иметь нервы… А что там сейчас делают ваши люди? Он опустил глаза. – Ты уверена, что хочешь знать? – Мы – одна команда. – Мы эксгумируем тела. – Джейн уже нашли? – Нет. Не знаю… Опознание будем проводить по кодам ДНК. Мы уже собрали всех родственников, и наши психологи говорят с ними. Тела в таком состоянии, что опознание их сопряжено с большими трудностями. Но мы постараемся все сделать как надо. – Понимаю. Уитон признался, что нью-йоркских жертв закапывал на поляне около своего дома в Вермонте. Джон кивнул, словно ничуть не удивился. – Мы уже занялись его фермой. Собственно, там давно построено коммерческое жилье. Просто так в земле не покопаешься. – Послушай, Джон, забери меня отсюда. Сегодня. – Врачи не рекомендуют… – Я знаю, мне плевать. Ты из ФБР. Уговори их! Он глубоко вздохнул и положил свою руку поверх моей. – У нас еще одна новость для тебя… – Выкладывай, – отозвалась я, по привычке испугавшись. – Мы только что получили весточку от Марселя де Бека. – Какую? – Приглашение. – Опять?! – Да. Он хочет говорить с тобой лично. – Он в Штатах? – Нет, как и в первый раз, примет тебя в своей резиденции на Каймановых островах. Сказал, что может прислать за тобой самолет. – Нет, спасибо. – Согласен. С другой стороны, в этом деле еще очень много неясного. И на многие вопросы только де Бек может дать ответ. Бакстер уже поддержал идею этой встречи. Полетишь на нашем самолете? – Полечу. Когда? – Когда наберешься сил. – Ну, для двухчасового полета много сил не надо. Пусть готовят самолет. А ты сходи договорись с врачами. Пожалуйста, сделай это. Джон посмотрел на меня, как на упрямого ребенка. Затем сжал мою руку и, наклонившись, поцеловал в лоб. – Что ж, тогда в путь.
* * *
Большой Кайман был похож с высоты на крупный изумруд. Пилот самолета ФБР вновь посадил машину в аэропорту Джорджтауна, но на сей раз нас ждал совершенно другой эскорт. По личной просьбе директора ФБР британский губернатор выделил нам черный лимузин с флажками из дипломатического кортежа с шофером-англичанином. Уже через полчаса мы подъехали к особняку де Бека. Дверь открыла Ли, по-прежнему бесстрастная и спокойная. – Мадемуазель… – чуть склонив голову, проговорила она. – Месье… Прошу вас. На сей раз нас не обыскивали. Мало того – Джон был вооружен до зубов. Губернатор знал об этом. Марсель де Бек тоже знал и не возражал. Ли отвела нас в просторный зал с окном во всю стену и замечательным видом на гавань. Старик француз стоял в том же углу и в той же позе, что-то высматривая среди далеких парусов на горизонте. Словно и не было минувшей недели, словно мы с Джоном только что вышли отсюда, но почему-то решили вернуться. – Мадемуазель Гласс, – объявила Ли и удалилась. Де Бек быстро обернулся и учтиво кивнул. – Я рад, что вы вновь согласились навестить меня, cherie. Сожалею, что пришлось тащить вас в такую даль, но у меня не было выбора. Увы, сам я на территорию Соединенных Штатов не вхож. – Он жестом пригласил нас садиться. – Я должен объясниться. То, что я скажу, нужно мне, а еще более – вам. S'il vous plait, присаживайтесь. Вот сюда. Мы с Джоном опустились на диван, где сидели чуть меньше недели назад. Де Бек остался стоять. Точнее, принялся расхаживать перед нами взад-вперед, и я почувствовала, что он нервничает. – Прежде всего снова хочу подчеркнуть, что не знал художника, создавшего серию «Спящие женщины». Не был знаком и с его сообщником. Кристофера Вингейта я знал хорошо, отрицать не стану. И именно о наших с ним взаимоотношениях хотел бы рассказать вам в первую очередь. Как вам известно, он продал мне первые пять картин серии «Спящие женщины». Шестое полотно также было обещано мне. Я даже внес за него залог. Но в последний момент Вингейт, что называется, «кинул» меня, и картина ушла к японскому коллекционеру Ходаи Такаги. Ушла, хотя Вингейт прекрасно знал, что я готов перекрыть любую назначенную японцем цену. – Какой же смысл был продавать картину ему? – спросила я. – Он хотел открыть новые рынки и создать между потенциальными покупателями ценовую конкуренцию, не так ли? – предположил Джон. – Именно, – отозвался де Бек. – Бизнес всегда остается бизнесом. Но даже там существует слово джентльмена, нарушить которое постыдно. Вингейт нарушил. Это привело меня в бешенство. Я не такой человек, которого можно обманывать безнаказанно. В психиатрии есть термин – «пассивная агрессия». Это когда обиженный ничего не в силах предпринять. – Вы не такой? – И это еще мягко сказано. Мне стало известно, что Вингейт вложил крупную сумму в один инвестиционный проект на Виргинских островах. Я позвонил нужным людям, и вскоре мистер Вингейт понял, что его деньги вылетели в трубу. Вам скучно, агент Кайсер? – Я весь внимание. Старик француз, замерший было перед нами, кивнул и вновь продолжил движение. – Вингейт, разумеется, был в ярости и решил отомстить. До нашей ссоры он несколько раз гостил здесь у меня. Я устраивал для него краткосрочные, если так можно выразиться, творческие отпуска. Мы много беседовали, я рассказывал ему о себе, о своей жизни. Он сиживал в этой комнате, пил мое вино, рассматривал мои картины… И не только. – Де Бек кивнул в сторону стены, увешанной фотографиями времен вьетнамской войны. – Мисс Гласс, вы в прошлый раз любовались этими снимками, не так ли? Полюбуйтесь снова. Он снял со стены две черно-белые фотографии в рамках и передал их нам с Джоном. – Этих в прошлый раз не было. Я тогда намеренно снял их перед вашим приездом, потому что не был готов рассказать то, что сообщу сейчас. Терзаемая смутными предчувствиями, я опустила глаза на снимки. На одном была запечатлена я – рекламная фотография, сделанная пару лет назад перед выставкой моих работ. На другом снимке была Джейн – выпускная фотография в колледже. Сердце мое забилось чаще. – Вы говорите, что эти снимки висели здесь, когда вас навещал Вингейт? А почему они тут висели? Де Бек наконец присел напротив нас. – Послушайте, Джордан… В нашу прошлую встречу я ни в чем не солгал вам, но не сказал всей правды. Мне не позволили обстоятельства. Теперь они изменились. И вот я ответственно заявляю, что на самом деле знал вашего отца гораздо лучше и ближе, чем говорил неделю назад. Мне кажется, вы что-то такое заподозрили еще тогда. – Вы правы. – Так вот, ваш отец был мне добрым другом. Одним из ближайших. Я помогал ему и в жизни, и в карьере. – А что он давал вам взамен? – Дарил свое общество. Мне этого было достаточно, если не сказать больше. Но не в том дело. Вас всегда убеждали, что он погиб в тот злополучный день на камбоджийской границе, не так ли? – Так… – еле слышно отозвалась я. – Теперь я говорю вам, что он тогда не погиб. – Боже… – Он был ранен, но его подобрали и выходили. Я уже говорил вам, что в Азии не все кошки серы. И бизнес остается бизнесом даже на войне. Поверьте, можно успешно вести дела даже с коммунистами. Правда, лишь до той поры, пока они не придут к власти. Так вот… Джонатан Гласс был моим другом. И едва узнав, что с ним стряслось, я использовал все свои связи, чтобы разыскать его и вызволить. Спустя несколько месяцев мне удалось договориться об обмене. Только не заставляйте меня уточнять, что я предложил взамен. – Он был серьезно ранен? – Очень серьезно. Пуля застряла в черепе, и он перенес инфекционное воспаление. Джон крепко сжал мою руку. – Продолжайте… – Если коротко, Джонатан после ранения был уже не тот. – У него сохранилась память? – Частично. Он знал, как его зовут. Кое-что помнил из прошлой жизни и карьеры. Далеко не все. Но дело было не только в амнезии. Скажем, он уже не мог быть фотографом. Хотя, как мне казалось, не очень-то и переживал по этому поводу. Его жизненные запросы свелись к простому и понятному минимуму: кров, пища, вино… – И любовь? – добавила я. – Вы к этому клоните? У него кто-то был? Кто-то вроде вашей Ли? Де Бек приподнял брови, словно хотел уточнить, все ли присутствующие – взрослые люди. – Да, у него была женщина, – наконец ответил он. – Они познакомились еще до того, как его ранили? – Задолго. Я прерывисто вздохнула и заставила себя задать самый важный вопрос: – У них были дети? В глазах де Бека я прочитала сочувствие и понимание. – Нет, Джордан, детей у них не было. Я едва успела облегченно вздохнуть, как меня вновь пронзило страхом. – А после ранения он помнил о нас? О маме, обо мне и Джейн? Старик француз сложил ладони домиком и покачал из стороны в сторону. – Иногда помнил, иногда нет. Но я понимаю, что вы хотели спросить. Вы боитесь услышать, что Джонатан вас бросил и добровольно отказался вернуться в Америку. Это не так. Он был совершенно не способен это сделать. На моей плантации в Таиланде у него были простые занятия и простые радости жизни. Джон вновь сжал мою руку, и я благодарно ему кивнула. Как хорошо, что он здесь, рядом… Эмоции хлестали через край, я не справилась бы с ними одна. Значит, мои давние потаенные надежды были не напрасны… Увы, после ранения с отцом случилось нечто непоправимое… Он помнил, что у него остались две дочери, но, возможно, забыл многое из своей прошлой жизни… Но сильнее всего было чувство, которое даже слезы не могли выразить в полной мере. Отец не бросил нас. Он не предпочел нам других людей. Другую семью. Не разлюбил. Во мне родился торжествующий детский крик: «Папа не забыл о нас!» Я беззвучно плакала. Покрасневший Джон рылся у себя в карманах в поисках стерильных салфеток, а француз де Бек предложил мне шелковый носовой платок. – Не сдерживайте себя, ma cherie, – мягко проговорил он. – Я понимаю вас… Поверьте, понимаю… – Спасибо. – Я по-детски утерла кулаками глаза и высморкалась в предложенный платок. – Продолжайте, пожалуйста… – Предвижу ваш следующий вопрос. Ваш отец прожил еще семь лет и умер в семьдесят девятом. Семь лишних лет, которых у него могло и не быть. Ему еще повезло. Семь лет… Он умер, когда Джейн училась на втором курсе колледжа, а я стала штатным фотографом «Таймс». Прежде чем я успела задать де Беку новый вопрос, вмешался Джон: – Месье де Бек, вы начали свой рассказ с Кристофера Вингейта… Не желаете ли вернуться к этой теме? Де Бек по-прежнему смотрел только на меня. – Вам лучше, Джордан? – Да, да… – Сложившуюся ситуацию я обрисовал. Вингейт обидел меня. Я преподал ему урок. – Мы это уже поняли, – буркнул Джон. – Но и он, в свою очередь, обиделся и пожелал отомстить. И отомстить побольнее. Сделать это не так-то просто. Особенно если речь идет обо мне. У меня нет семьи. Нет детей, которых можно было бы похитить и требовать выкуп. Я бизнесмен, гражданин мира. Для многих я почти неуязвим. Поэтому Вингейту пришлось проявить всю свою изобретательность. – Кажется, я понимаю, к чему вы клоните… – проговорил Джон. – Мне продолжать? – Да, пожалуйста! – ответила я и смерила Джона суровым взглядом. – Вингейт разбирался не только в живописи. Он разбирался еще и в фотографии. Когда он был здесь, то очень заинтересовался этими вьетнамскими снимками. Я рассказывал ему о каждом. По его просьбе. Признаюсь, я люблю поболтать. Особенно после бутылки хорошего вина. Из меня трудно вытянуть лишнее слово, все-таки я деловой человек. Но в то время мне казалось, что я не открываю ему никаких тайн. Он нахмурился и тяжело вздохнул. – Я всегда держал в своем доме ваши с Джейн фотографии и из года в год обновлял их. Вингейт знал об этом, видел их. Я рассказывал ему о вашем отце и о том, какую привязанность испытываю к его дочерям… – Привязанность? – Однажды Джонатан попросил меня позаботиться о вас. Это было перед самой его смертью. Вы в ту пору были уже вполне самостоятельной девушкой и не испытывали финансовых трудностей. В отличие от Джейн, у которой не было денег на университет. Я дал ей эти деньги.
|
|||||||
|