Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Часть первая 2 страница



– Ладно, Сергей! У тебя найдется с кем «Звезду» обмывать. А я поздравляю тебя. Слышишь, Сережа, от души поздравляю и радуюсь вместе с тобой!

 

* * *

 

Славка Булгаков ни разу в жизни не видел море, а попал в моряки.

Месяц проманежили его в Ярославле, во флотском полуэкипаже, таскали по всяким там медицинским и мандатным комиссиям, проверяли биографию, политическую подкованность, а потом выдали форму и отвезли в Москву на курсы.

На курсах был такой строгий порядок, что уволиться в город – целое событие. Обидно ведь жить в столице, слышать звонки трамваев за высоким забором, видеть из окна, как ходят по улице девушки, – и при всем том сидеть, словно на привязи.

Вообще служба давалась ему легко. Городским интеллигентным ребятам, отощавшим за время войны, трудно было привыкнуть к физическому напряжению, к нарядам в кочегарку, к марш‑броскам, к разгрузке угля и прочим «веселым» прелестям. Эти ребята легче усваивали радиотехнику и теоретические дисциплины, мучавшие парней, приехавших из деревень. А Славка был в середине. Физическая‑закалка у него дай Бог, хоть с виду и тощий. Вырос в учительской семье, на школьной парте не зря штаны протирал, долбил физику с химией.

К тому же и некоторые навыки службы познал он от отца в Осоавиахиме и в истребительном батальоне. Он твердо усвоил, что самое главное – это дисциплина. Зажми свое самолюбие и подчиняйся. Даже если не уважаешь своего командира. А что поделаешь, без дисциплины всяк будет тянуть в свою сторону, и любые вооруженные силы развалятся.

Приглядевшись, Славка уяснил и некоторые тонкости, облегчавшие службу. От начальства держись подальше, вперед не высовывайся, не попадайся на глаза. А уж если попался и получил, к примеру, приказ выдраить пол в нужнике, который по‑флотски именуется гальюном, то сделай это в лучшем виде. Самому выгодней. Не придется переделывать заново, да и командир после нескольких таких случаев поймет, что ты человек надежный.

На фронт Славка не рвался. Святая месть за отца и за Игоря – это, конечно, правильно. Да вот только в семье у них остались теперь три женщины и двое детишек, а он – последний мужчина. И он был рад, что попал на учебу. Война заметно пошла под уклон, пока он прокантуется месяцев десять на курсах, многое может измениться.

Кроме всего прочего, Славке очень понравилась флотская форма. Для таких длинноногих и высоких, как он, морская одежда самая подходящая. Славка договорился с портным, который работал на офицеров, и тот подогнал ему по фигуре шинель, фланелевую рубаху и брюки, взяв за это немецкую зажигалку и две пачки махорки.

Тяготило Славку только одно: сидел, как монах в келье. Просто обидно. Сколько в городе девчат, сколько женщин, которые тоскуют от одиночества. А здесь молодые ребята томятся без всякой пользы.

Впервые уволили его в город, когда приехал Порошин. Генерал сам позвонил начальнику курсов, попросил отпустить Булгакова. А поскольку Москвы он не знал я мог попасть в комендатуру, дежурный офицер распорядился доставить его на грузовике и предупредил, что утром грузовик снова заедет за ним.

В квартире, не сняв шинели, Славка представился генералу по всей форме: краснофлотец Булгаков прибыл в ваше распоряжение!

Прохор Севастьянович хлопнул Славку по плечу, сказал ласково:

– Раздевайся. Игорь говорил про тебя. Братишка, мол, подрастает. Ничего себе, братишка, меня обогнал…

– Правда, – кивнула Настя, не сводя с него глаз. – Просто удивительно, какой ты длинный. Игорь тоже худенький был до десятого класса. Но коренастый. А лицо… – Она умолкла, взяла его шинель, пояс с медной бляхой, потрогала пальцами полосатый воротник. – Славка‑то, Славка‑то наш… – И, всхлипнув, выбежала в прихожую.

Всем сделалось как‑то неловко. Славка полез за махоркой. А Порошин прикрыл дверь и сказал:

– Не рано ли куришь, служивый?!

– Нет, – серьезно ответил Славка. – Не рано.

– Тогда «Казбек» вон возьми! Есть у меня думка в Одуев съездить. Вот ты и расскажи, как лучше туда добраться, где остановиться и где разыскать лесничего Брагина.

 

* * *

 

В управлении кадров генерал‑майора Порошина вызвали только 15 марта.

– Ну, отдохнули? – встретил его улыбкой генерал‑полковник. – Можно за дело?

– Вполне.

– Тогда поздравляю. Поедете на корпус к Рокоссовскому. Он ждет вас. Довольны?

– Разумеется. Спасибо.

– Вопросы, просьбы будут? – спросил начальник.

– Да. Можно ли взять с собой несколько человек, с которыми воюю с сорок первого? Не больше десяти.

– Мы не одобряем таких перебросок, – поморщился генерал‑полковник. – Слишком много хвостов. Люди везде одинаковые. Простые советские люди.

– Мне нужно десять человек, – повторил Порошин. – Восемь офицеров и двое сержантов.

– Согласен. Оформляйте. Еще что?

– Прошу разрешения задержаться на трое суток. Нужно заехать в Тульскую область, узнать о судьбе полковника Ермакова. Вы, вероятно, помните его…

– Ермаков? – сдвинул брови начальник. – Артиллерист Ермаков? На дивизию его бросили! Помню… Можете ехать, это проще. – Помолчал и добавил неофициально: – У Рокоссовского пока тихо, пока никакой горячки. Но кадры мы туда переводим. Не вас одного…

– Да, там опасный выступ в Белоруссии. Опасный и выгодный.

– Вот именно, – засмеялся начальник, прощаясь с Порошиным. И, когда тот был уже у двери, сказал вслед: – Послушай, Прохор Севастьянович, вы же с Ватутиным еще в Генштабе служили… Умер ведь он.

Порошин повернулся к столу.

– Николай Федорович?!

– Что ж поделаешь, – развел руками начальник. – Не выдержал операции. Мне ночью прямо домой позвонили. Да вот газету возьми, посмотри.

Порошин чуть не столкнулся в дверях с каким‑то генералом, входившим в приемную, прошел мимо дежурного, не ответив на приветствие: перед глазами прыгали черные буквы, с трудом укладываясь в длинные строчки.

«Совет Народных Комиссаров СССР, Народный Комиссариат Обороны СССР и Центральный Комитет ВКП(б) с глубоким прискорбием извещают… верный сын большевистской партии и один из лучших руководителей Красной Армии… В лице товарища Ватутина государство потеряло одного из талантливейших молодых полководцев, выдвинувшихся в ходе Отечественной войны…»

Прохор Севастьянович силился вспомнить, о чем они говорили последний раз.

Ну да, это было в штабе армии, перед самым отъездом, когда садились в машины. Ватутин рассказывал о командире полка, который, потеряв свою артиллерию, собрал двенадцать немецких пушек и сформировал дивизион. Так и наступал с этим дивизионом, благо трофейных снарядов с избытком. Потом он сказал, что в Киеве ждут хорошие новости. А в это время бандеровцы уже сидели в засаде…

Не стало старшего умного друга, и не с кем теперь будет посоветоваться в случае острой необходимости, открыть надежды и сомнения. Николаю Федоровичу можно было выкладывать все: получишь дельный совет и не раскаешься в откровенности. Вот почему искали люди возможность служить с ним, зная его исключительную порядочность…

Через день после того как Прохор Севастьянович уехал из столицы, над шумной, по‑весеннему помолодевшей Москвой раскатились двадцать четыре артиллерийских залпа. «Вы не знаете, какой город освободили?» – радостно спрашивали люди на улицах. И, получив ответ, умолкали.

В эти минуты в Киеве, на высоком берегу Днепра, опускали в могилу тело генерала Ватутина, и Родина отдавала ему печальный салют.

Николай Федорович Ватутин был первым советским военачальником, который удостоился таких почестей.

 

* * *

 

Узнав о смерти генерала Ватутина, Гейнц Гудериан сказал своему старому знакомому, шеф‑адъютанту фюрера Шмундту:

– Поздравляю нас всех. Это известие равноценно сообщению о победе в большом сражении.

– Не преувеличиваете?

– Нисколько. Ватутин был не просто полководцем, а полководцем‑импровизатором. Его решения, его поступки невозможно было предугадать. Очень опасно иметь такого противника. Сама судьба улыбнулась нам на сей раз.

 

* * *

 

В ту весну на Черноморском побережье только и разговоров было, что о Крыме и Севастополе. Еще шли бои на Перекопе и возле Ялты, а рыбаки уже собирались на промысел к мелководью Керченского пролива, флотские тылы, учреждения и мелкие гарнизоны, раскиданные до самой турецкой границы, постепенно свертывали свое имущество, готовясь к возвращению на главную базу.

Моряки, лечившиеся в госпиталях, срывались с коек при первой возможности, в больничных халатах добирались до причалов, искали оказию в Крым. А оттуда приходили быстроходные катера, приходили тральщики, везли искалеченных в боях солдат и матросов. Доставили в Адлер группу раненых партизан, провоевавших в крымских горах по году и больше. И к каждому их них подсаживалась потом в госпитале высокая чернобровая медсестра, расспрашивала, а не было ли среди партизан капитан‑лейтенанта Горбушина, не слыхал ли дорогой товарищ такой фамилии?..

Она давно уже не выходила на берег, почти с самой осени. Однако в апреле опять начала появляться возле причала: через сутки, в свободное от дежурства время. Приносила на руках смуглую большеглазую девочку, с пышным бантом в волосах. Ножки у нее были полные, крепенькие, но идти по крупной гальке она еще не могла, падала. Зато по деревянному причалу норовила припуститься бегом. Знакомый пожилой матрос, поправляя повязку дежурного, неодобрительно косился на женщину:

– Следи, следи за ней! Ну, как в воду‑то свалится!

Садился на теплые доски, спустив ноги в выгоревших порыжевших брюках, звал ласково:

– Эй, Светлана Матвеевна, иди ко мне, я сказку знаю.

Но девочка смотрела на него отчужденно, прижималась к полной, крепкой ноге матери.

– Не трогай ее, – смеялась женщина. – Не уважает она вашего брата – мужчину.

– Как она может уважать или не уважать? – степенно рассуждал матрос. – Мала она для такого слова. А дикарка потому, что родителя своего не спознала. И о щетину его ни разу не укололась, какой это порядок! Ты запрос‑то давала о нем?

– Молчат пока.

– Ну, жди, авось и объявится. Сейчас не угадаешь, кого куда раскидало. Только на кой ляд его в эту дыру занесет? Корабли сюда раз в неделю заходят, да и то мелкие. Погоди, Севастополь возьмем, все пути‑дороги там скрестятся.

Женщина наморщила лоб, сказала полувопросительно:

– Вот мы с дочкой туда же…

– Не спеши, голо там по первости.

– Перебьемся. Светланка летом на свои ноги встанет. Ест она теперь все, что Бог пошлет. Хлеба в пайке дадут, а рыбы на уху сами добудем.

 

* * *

 

Головную походную заставу вел старший лейтенант Дьяконский. С утра его рота продвинулась на пятнадцать километров. Могла бы и больше, но мешала весенняя грязь. А Виктор не торопил бойцов, так как колонны полка, следовавшего за ГПЗ, были отягощены техникой и шли еще медленней.

Противник отступал, оставляя для прикрытия лишь мелкие подразделения, которые без труда сбивала разведка. Серьезных боев не было вот уже несколько дней, и это служило верным признаком того, что впереди у фашистов есть линия заранее подготовленной обороны, за которой они спешат укрыть свои части.

С самого утра на западе низко над горизонтом висели темные, словно грозовые, тучи. Они постепенно поднимались выше, но почти не меняли своих очертаний. Сначала Виктор не обратил на них внимания. И только в полдень, сверяя по карте дорогу, сообразил – это же горы! Он не распознал их сразу потому, что всю войну провел на равнинах, в степях…

Дьяконский ничего не сказал бойцам. Велел сделать привал, взводным командирам проследить, чтобы все побрились, почистились и подшили свежие подворотнички. Старший сержант Гафиуллин спросил:

– Начальство едет?

– Выполняй приказание! – усмехнулся в ответ Виктор.

Через час он выстроил роту на невысоком холме за селом, на краю дороги. Чтобы хоть как‑то подчеркнуть торжественность момента, вышел к солдатам без шинели, в новой гимнастерке, к которой только что пришил самодельные зеленые погоны с полосой, прочерченной карандашом.

Помолчал, немного волнуясь и не зная, с чего начать. Взялся не за свое дело: завтра, а может, еще и сегодня, приедут политработники, в батальоне наверняка состоится митинг, собрание. У строевого офицера другие задачи, но разве можно сейчас не сказать хоть несколько слов людям, с которыми воевал, с которыми дошел сюда!

– Товарищи, – вытянул он руку. – Глядите, вот там словно тучи клубятся?! Это не тучи, это Карпаты, товарищи! Там – Румыния. Мы с вами вышли на государственную границу! Отсюда, с этих мест, война начиналась. И мы опять здесь!

Он оглядел лица солдат. Казалось, эти обрадованные, немного удивленные люди ждут от командира еще каких‑то слов или объяснений. Но Виктор не знал, что еще говорить. Он просто подошел к шеренге и пожал руку каждому из своих пятидесяти семи бойцов, и каждому сказал только одно слово: «Поздравляю».

А потом повернул строй и повел роту дальше, по обочине дороги, мимо застрявших в грязи немецких автомашин, мимо раздувшихся лошадиных трупов, мимо бомбовых воронок, наполненных голубоватой весенней водой.

На марше роту догнал мотоциклист. Связной из штаба полка протянул Дьяконскому короткий приказ: в 18.00 явиться к командиру полка. Попросил расписаться.

Дьяконский поинтересовался, в чем дело? Связной молча пожал плечами, поправил свой кожаный шлем.

Виктор не любил таких неожиданных вызовов, ему всегда чудилась за ними какая‑нибудь неприятность. Уж во всяком случае о командирских совещаниях или о вручении наград объявляют заранее.

В приказе были названы еще три фамилии, все знакомые Виктору: двое политработников и один комбат. Все из разных подразделений, с разных должностей. Странно, зачем понадобилось собирать их вместе?

 

* * *

 

Командир полка, моложавый майор, известный в дивизии своей решительностью, остановился на обед в крестьянской хате. За стол сели вдвоем: он сам и тучный подполковник‑кадровик, приехавший из штаба армии. По возрасту кадровик был немного старше майора, но так растолстел и обрюзг на тыловой спокойной работе, что дать ему можно было лет сорок, а то и больше. Левый глаз подполковника был закрыт черной повязкой, это придавало ему мрачноватый и даже отталкивающий вид.

Подполковник приехал, чтобы на месте познакомиться и отобрать кандидатов на должность городских и районных комендантов и их помощников. Впереди были чужие страны, наступление предполагалось большое. В войсках искали грамотных офицеров, владеющих языками или со средним образованием.

Отобедав, кадровик долго изучал личное дело Дьяконского. Потом вздохнул и отложил в сторону.

– М‑да… Хорошая кандидатура. Но не пройдет.

– Безупречный офицер, – прищурившись, отрекомендовал майор. – Инициативен, опытен… Вы аттестации посмотрите.

– Все равно не пройдет, – повторил кадровик. – Да вы‑то что его так расхваливаете, если он больно хорош? Для себя бы поберегли.

– А он никуда не стремится, – махнул рукой майор. – Его уже два раза в верх брать хотели. То в штаб корпуса, то в оперативный отдел…

– А в комендатурах работа не менее ответственная, чем в штабах. Сорвется человек на каком‑нибудь пустяке, недосмотрит, – скверно получится. Нет уж, пусть он лучше в строю остается.

– Поближе к смерти, – иронически усмехнулся майор. – Между прочим, у Дьяконского столько боев, что и сосчитать трудно. Формально все правильно. Только вот в штаб вы его не берете, в комендатуру тоже. Вы думаете, он этого не чувствует?

– А вы на батальон его ставьте, – посоветовал кадровик. – У батальонного командира забот столько, что для своих переживаний времени не найдется…

На том и сошлись в конце послеобеденной деловой беседы майор и подполковник. Когда Дьяконский прибыл в штаб, приказ о его новом назначении уже был подписан.

Одного капитана и двух старших лейтенантов кадровик увез с собой в штаб армии. Дьяконский в тот же вечер возвратился на передовую, принимать батальон.

Виктор был доволен новой должностью и знал, что справится с ней не хуже тех многочисленных комбатов, с которыми довелось послужить и повоевать. Но если говорить по совести, он не ожидал такого доверия и теперь даже гордился собой! Черт возьми, не каждому офицеру в двадцать три года поручают командовать таким подразделением!

 

* * *

 

«Войну выиграть невозможно. Остается либо почетный мир, либо поражение». Такой вывод сделал для себя генерал‑полковник Гудериан весной 1944 года. Русские сломили то шаткое равновесие, которое сложилось до Курской битвы, и теперь чем дальше, тем сильнее проявлялось их преимущество буквально во всем.

Обе стороны истощили людские резервы, вычистили под метелку тылы. Германия начала призывать в армию стариков и шестнадцатилетних юношей. А русские освободили десятки областей, где сохранилось значительное количество мужчин военно‑активного возраста: особенно в западных районах Украины, не тронутых мобилизацией в первые дни войны.

Кроме того, русские пополняли свои войска за счет партизанских отрядов, а также за счет военнопленных, освобожденных из лагерей. Русские не спешили вводить в бой призванную осенью молодежь 26‑го года рождения. Молодые солдаты обучались где‑то в глубине страны, пополняли технические части. А их ровесники – солдаты фюрера – уже гибли в белорусских болотах и на подступах к Карпатским горам.

При наступлении немецкие потери были сравнительно невелики. Только убитые и тяжелораненые. А теперь, при отходе, войска не успевали вывозить раненых, многие солдаты попадали в плен, и это тоже сказывалось весьма ощутимо. Гибла безвозвратно техника, подбитая на поле боя, доставались противнику пушки, танки, машины, завязшие в грязи или оказавшиеся без горючего. А у русских сейчас не было этих побочных потерь, которых, в общей сложности, получается больше, чем непосредственно при боевых действиях.

Немецкие войска вынуждены были оставить богатейшие промышленные и сельскохозяйственные районы, очистить почти всю Украину. Собственно говоря, на территории Советского Союза немецкие армии удерживали только Белоруссию и часть территории прибалтийских республик. Гудериан не сомневался, что русские скоро освободят и эти земли. А там – Восточная Пруссия, там – дорога к центральным районам Германии.

Да, война зашла в тупик! Не осталось никаких шансов разбить русских, а ведь в схватку еще не вступили их союзники, американцы и англичане.

Обстановка была скверной, однако это еще не означало, что Германия потерпела полный крах: во всяком случае Гейнц Гудериан так не думал. Можно еще затянуть войну на несколько лет, измотать русских жесткой обороной на подступах к рейху. А за это время многое может перемениться. Третья империя окрепнет экономически, усилит свою армию.

Кроме того, имелась еще одна надежда избежать поражения: дипломатия. С русскими, конечно, не договоришься, это исключено. А западные державы заинтересованы в том, чтобы сохранить в центре Европы сильную Германию как барьер на пути распространения коммунизма. Западные державы прощали Гитлеру многое. Они могут простить и еще раз, получив взамен надежные гарантии. Но гораздо охотней они вступят в переговоры не с Гитлером, а с кем‑либо из его преемников. Поэтому фюрера и ближайших его помощников следует отстранить от власти, передав ее в руки военных, – так заявил Гудериану давнишний знакомый доктор Герделер. Никакого террора, никакой революции – Гитлер тихо сойдет со сцены. Участники заговора – авторитетные, солидные люди, они ориентируются на Запад и не допустят беспорядков.

Доктор Герделер назвал видных военачальников и среди них – фельдмаршала фон Клюге. Услышав эту фамилию, Гудериан даже губу прикусил. Фельдмаршал расчетлив, медлителен и осторожен. Он пользуется авторитетом в войсках. Если уж он решился, то за ним могут последовать многие генералы.

Сразу после беседы с Герделером. Гудериан вызвал машину и попросил Маргариту съездить с ним за город. Пока жена одевалась и собирала в корзину закуску, подошел большой штабной «мерседес».

В машину они сели порознь. Жена – рядом с шофером, а Гейнц – в салоне, задернув занавеску. Маргарита сама выберет место, где остановиться. А он должен еще раз взвесить все «за» и «против».

Итак, победить в этой войне немцы не смогут. Русские выходят к границам Рейха. Остается либо разгром, либо почетный мир. Но мир без Гитлера для Гудериана опасен. Ведь он не просто заурядный генерал Третьей империи. Он создал для фюрера бронетанковые войска, он был одной из опор Гитлера в армии. Он будет нести ответственность вместе с фюрером. Не за то, конечно, что вывез серебро из собора в Смоленске, это – мелочи. Его могут судить за подготовку войны, которая унесла миллионы жизней. Он связан с фюрером слишком долго и слишком крепко, чтобы безболезненно выбрать новый путь.

Примкнуть к заговорщикам? Но если заговор раскроют? Тогда – гестапо! – у Гейнца похолодели ладони. Даже если заговор удастся, еще неизвестно, выиграет ли от этого лично он!

Значит, надо нарушить слово, данное Герделеру, и заявить о заговоре, не то в случае провала его могут привлечь к ответственности за сокрытие. А какова выгода? Фюрер после сдачи в плен Паулюса заявил, что до конца войны никому больше не присвоит звание фельдмаршала. Это отпадает. Но есть еще такие посты, на которых можно обессмертить себя. Высшая честь, высшая мечта каждого немецкого полководца – занять кресло начальника германского Генерального штаба, этого центра военной мысли, в кабинетах которого разрабатывались самые важные стратегические замыслы, самые тайные планы.

На стороне заговорщиков – фельдмаршал фон Клюге. Он знает о заговоре, и этого достаточно. Погубить своего старого врага и соперника, добиться должности начальника Генерального штаба – вот цель! Для этого стоит лишь сказать кому нужно несколько слов. Но не оставлять записей, никаких документов, чтобы впоследствии никто не мог предъявить ему никаких улик.

Раньше он не советовался по служебным делам с Маргаритой. Но сейчас дело касалось не только службы, но и будущего семьи. К тому же во всем этом мире, полном зависти, предательства и злобы, она была единственным человеком, с которым он мог говорить откровенно.

Они шли по краю дубового леса. Старые деревья стояли ровными рядами, как солдаты в строю, и это успокаивающе действовало на Гудериана. Шофер со складными стульями и с корзинкой провизии держался в почтительном отдалении.

Гейнц выбрал место на берегу ручья, открытое со всех сторон, велел шоферу оставить ношу и вернуться к машине. Маргарита расстелила на траве скатерть, нарвала букетик цветов и поставила его в серебряную вазочку посреди скатерти.

– Слушай меня внимательно, – сказал жене Гудериан. – Сядь, слушай и отвечай не торопясь. Мы должны принять решение, может быть, самое важное в нашей жизни со дня свадьбы.

– Я слушаю, дорогой, – белые, со вздувшимися венами кисти рук ее спокойно лежали на коленях. Почти неуловимым движением она повернула кольцо на пальце внутрь камнем, чтобы блеск его не мешал Гейнцу сосредоточиться.

– Есть люди, которые хотят отстранить от власти фюрера…

– Это невозможно! – испугалась она.

– Но если это произойдет?

– Будет плохо! Будет очень плохо, мой дорогой!

– Объясни мне подробней.

– Я не знаю, как объяснить, – беспомощно взмахнула она руками. – Германия стала такой большой и сильной. Мы разбогатели. И ведь это благодаря ему.

– Разбогатели далеко не все.

– Но у всех есть надежда, – возразила она. – Наш шофер надеется открыть мастерскую где‑то в Югославии, ему нравится там климат. Кухарка хочет ехать в Эстонию: ее брату дадут там землю и ферму. Простые люди много страдали, Гейнц, теряли своих родных. Фюрер обещал счастье всем немцам. И немцы ждут наград за лишения и страдания. Все надежды связаны с фюрером.

– И твои тоже?

– Мой дорогой, для новой власти нужна будет новая опора. Мне страшно за тебя и за детей. А я?.. Я везде буду рядом с тобой. Даже на том свете, если это только возможно.

– Хорошо, – сказал Гейнц, резко поднявшись. Заложив руки за спину, медленно пошел вдоль ручья.

Маргарита, поглядев ему вслед, со вздохом принялась выкладывать из корзины припасы. Гудериан вдруг повернулся и приблизился к ней.

– Я принял решение, – торжественно произнес он. – Мы остаемся с фюрером. Остаемся до тех пор, пока в этом есть смысл. А сейчас мы возвращаемся.

– Но, Гейнц, – попробовала возразить она.

– Брось все, шофер потом заберет, – сказал генерал и пошел к дороге. Задержался на краю леса, обернулся к жене: в злой усмешке обнажились зубы.

– Ну уж из этой проруби он не выплывет!

В голосе Гейнца звучала такая ненависть, что Маргарита вздрогнула.

– Ты о ком?

– Я имею в виду господина фон Клюге, своего старого соратника и доброжелателя, – саркастически пояснил Гудериан.

Больше они не обмолвились ни словом до самого дома. Гудериан прошел в кабинет, не сняв даже плащ. Маргарита последовала за ним и плотно прикрыла дверь.

– Шмундт, это вы? – спокойно и торжественно говорил в телефонную трубку Гудериан. – Мне нужно увидеть вас немедленно. Есть очень важная новость. Из ряда вон выходящая новость.

Он положил трубку. Тонкие бескровные губы слегка подрагивали. Лицо покрылось испариной. Маргарита открыла сумочку, достала батистовый платочек и молча вытерла им лоб Гейнца.

 

* * *

 

Русские наносили один удар за другим, не давая противнику передохнуть. В январе отбросили немцев от Ленинграда и Новгорода. Весной разгромили десятки вражеских дивизий на Правобережной Украине и вступили на территорию Румынии. В апреле‑мае очистили Крым, затем обрушились на войска белофиннов. Однако высшее германское командование отдавало себе отчет в том, что все эти операции, хотя и крупные сами по себе, носят все же второстепенный характер. Советские войска были способны на большее.

К лету 1944 года Советские Вооруженные Силы достигли такого могущества, какого не достигала никогда ни одна армия. Они возросли численно, получили новейшее техническое оснащение. По самым скромным подсчетам, степень насыщенности войск танками и артиллерией была в пять раз выше, чем полтора года назад, во время битвы под Сталинградом. Советские солдаты, офицеры и генералы прошли высшую школу войны, тактика их стала гибкой, целесообразной, они владели всеми формами и видами боя.

Оценивая эти факторы, немецкий генералитет ожидал в ближайшее время мощного, решающего наступления русских, которое повлияет на дальнейший ход войны. В том, что подобное наступление будет, немцы не сомневались. Но им требовалось знать, где и когда? Они должны были подготовить жесткую оборону, чтобы парировать удар или хотя бы смягчить его.

Логика подсказывала, что успех летней кампании русские будут искать на юго‑западном направлении, южнее Припятских болот, в тех районах, где они далеко продвинулись вперед. Там находилась почти половина воинских соединений, действовавших на фронте, и все шесть танковых армий, которыми располагало советское командование, а ведь танковые армии были главной ударной силой.

Волей‑неволей подчиняясь закону взаимного притяжения, немцы тоже сосредоточили на южном крыле основную массу своих танковых войск, направляли туда резервы. Всецело занятые угрозой южнее Припяти, они упустили из виду другие участки фронта, не учли возросших возможностей Советской Армии, которая, не ослабляя свои войска на Украине, могла теперь подготовить крупнейшую операцию на любом другом участке. И пока фашисты ожидали наступления на юге, операция готовилась в центре, в Белоруссии, против немецкого выступа, выдвинутого к востоку, нависшего над освобожденной Украиной. Начертание линии фронта открывало тут возможности для расчленения и окружения гитлеровских дивизий. А главное – победа здесь выводила советские войска на самые важные направления, на прямой путь к столице Рейха.

К этому времени руководители США и Англии пришли к выводу, что Германия истекает кровью в борьбе с русскими и что теперь советские войска способны сами, без помощи союзников, разгромить фашистскую империю. Причем способны сделать это так быстро, что союзники придут слишком поздно: советские солдаты встанут на всех важнейших перекрестках Европы. Затягивать открытие второго фронта более было нельзя. 6 июня американо‑английские войска высадились наконец на территории Франции.

Немцы сочли эту высадку сигналом для русского наступления. Фашисты ожидали удара с часу на час.

Но удара не последовало. Советское командование не торопилось. Может быть, впервые с начала войны оно получило возможность подготовить операцию без спешки, планомерно, тщательно продумав и взвесив все варианты. Кроме того, была еще одна причина, имевшая не столько военное, сколько чисто моральное значение: великое наступление приурочивалось к третьей годовщине начала войны.

22, 23, 24 июня в сражение одно за другим вступали соединения 1‑го, 2‑го и 3‑го Белорусских, 1‑го Прибалтийского фронтов, части и корабли Днепровской военной флотилии, сотни партизанских отрядов, действовавших в немецком тылу. На семьсот километров протянулась огненная полоса боев: в этой полосе советское командование бросило в наступление два с половиной миллиона человек, более 45 тысяч орудий и минометов, 6 тысяч танков и 7 тысяч самолетов. Эта могучая волна смыла немецкие укрепления и тяжкой грохочущей лавиной покатилась на запад.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.