Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Таинственные следы



 

 

О великий суровый Кабинока,

Властелин северного ветра!

Вымети опавшие листья,

Покажи нам звериные тропы.

Духи лесов, покажите нам,

Где цель отыщут стрелы

Из луков наших.

Молитва колдуна

 

Над раскаленными серыми скалами волновался разогретый воздух, поднимаясь вверх хорошо видимой и почти осязаемой мглой, в которой скрывались окружающие вершины гор. Даже малейшее дуновение ветерка не шевелило высохшими листьями и пожелтевшей травой. Деревья, которые прошлым летом покрывали взгорья пышной зеленью, теперь выглядели как умирающие живые существа. Высохшие, со скрутившейся листвой, они протягивали ветви к безоблачному небу и просили у него немного дождя, хоть каплю влаги, без которой нет жизни.

Ничто не нарушало этой ужасающей тишины. Умолкло в чаще всегда такое радостное птичье пение. Не зашумит ни одно дерево, не зашуршит ни один листок под лапой бегущего зверя. Только иногда высоко‑высоко на голубом фоне неба появлялся коричневый стервятник и, сделав над чащей огромный круг, безнадёжно возвращался голодный в свои неприступные скалы. Высохшая и потрескавшаяся земля говорила о большом голоде, посетившем эту страну и прогнавшем всех птиц и животных из родных краёв на земли, более богатые водой.

Индейское селение, раскинувшееся у подножия гор, мало отличалось от окружающей его умиравшей чащи. Не видно было хлопотавших у костров женщин, не слышно было радостного щебета играющих детей. Не видно было шатающихся среди шатров собак, которых обычно много в индейских лагерях. Некогда цветистые шатры, украшенные разноцветными рисунками, теперь, как и всё вокруг, были покрыты серой сухой пылью, она при малейшем прикосновении поднималась в воздух мутным облаком.

Когда‑то широкая река, огибающая селение с одной стороны, почти высохла. Только на дне по её руслу струился ручеек – не шире ступни.

В тени шатров неподвижно лежали измождённые, исхудавшие женщины. К ним прижимались маленькие дети, обнимая худыми ручонками иссохшие шеи матерей. Лица малышей ста ли похожи на старческие, глаза потухли.

В селении царил голод.

Напрасно лучшие воины прочёсывали лес вдоль и поперёк, напрасно рыскали по всем каньонам и горным перевалам. Животных нигде не было.

С каждым днём всё меньше оставалось надежды на добычу и всё более росло безразличие ко всему вокруг.

На юге горел лес. Большие клубы дыма закрывали небо, а ночью в той стороне всходила огромная кровавая луна. Воины посматривали на юг и шептали друг другу:

– Добрые духи борются против злых, и поэтому они забыли о нас, а их огненные стрелы летят на высохший лес и сжигают его.

Однако страха люди не чувствовали, хорошо зная, что им скорее суждено умереть от голода, чем от пламени. Подгоняемое ветром, оно медленно приближалось к селению.

Мы тоже лежали неподвижно в своём шатре. Отец запретил нам двигаться, чтобы напрасно не тратить сил, которые могут нам понадобиться в решающий момент. Сам он попеременно с братом Танто приносил нам воду, по очереди поил мать, сестру и последним – меня. Принесённой мне водой я делился с собакой – я не хотел расстаться с ней в эти страшные дни.

Это ужасное время врезалось мне в память. Сначала я чувствовал сильную боль в желудке, потом появлялось ощущение, будто что‑то сосёт внутри, подступая к горлу, а позже… и это прошло: я стал безразличен ко всему, и меня охватила непреодолимая сонливость. Помню, как после трёх дней отсутствия возвратился колдун Горькая Ягода и начал бить в бубен на площади перед шатрами, созывая на совет. Отец поднялся с медвежьей шкуры, на которой неподвижно сидел, и направился к выходу. Я наблюдал за ним из‑под полузакрытых век. Он шёл таким тяжёлым шагом, словно у него были прострелены обе ноги, а у самого входа пошатнулся так сильно, что, наверное, упал бы, если бы не схватился за висевшие шкуры. При виде этого что‑то сильно сдавило мне горло, но я не издал ни звука, только подумал: «Почему я ещё не взрослый? Может быть, я сумел бы как‑то спасти племя от голодной смерти».

Слезы подступали к моим глазам, когда я смотрел на исхудавшую мать. Она лежала рядом с сестрой и тяжело дышала.

Я приподнялся на своей постели и заглянул ей в глаза. У неё был невидящий взгляд, и я понял, что Кен‑Маниту – Дух Смерти уже стоит перед нашим шатром‑типи и лишь выжидает подходящее мгновение, чтобы войти и как первую жертву в нашем селении забрать мою мать – самую слабую женщину племени.

Я переглянулся с братом, и мы без слов поняли друг друга: сейчас только от нас зависело, будет ли жить наша мать и много других матерей и детей.

Я потянулся рукой к ножнам – проверить, при мне ли мой нож. Он был у пояса, как всегда.

– Идём, – промолвил брат и поднялся первый.

Я тоже с трудом встал, и в глазах моих потемнело, голова закружилась… «Падаю», – подумал я и вынужден был схватиться за центральный шест шатра. Но вскоре головокружение прошло и я вышел из типи. Брат уже ждал меня.

Мы направились в сторону леса, где в тени на остатках высохшей травы паслись наши кони. Они стояли с опущенными головами, так же страдая от голода, как и мы. Худые, с запавшими животами, они мало чем напоминали прежних полудиких мустангов. Мы старались сохранить их любой ценой, так как без коней наше преследуемое племя было почти беспомощным. И не только поэтому. Для моих соплеменников, шеванезов, мустанг – не просто конь. Это прежде всего друг и брат, с которым делишь тяготы дальних дорог в холод и зной, в дождь и снег. Поэтому, даже умирая голодной смертью, воин не тронет мустанга. Разве можно спасать свою жизнь ценой жизни друга? Нет, никто из красных воинов не способен на такой бесчестный проступок.

Но мы с Танто… мы наполовину белые. И наша мать была белой. И все беды, все несчастья нашего племени – от белых. Так пусть же гнев Гитчи‑Маниту – Великого Духа падёт на нас, но иначе поступить мы не можем. Искупая часть вины белых перед шеванезами, мы принимаем его гнев на себя…

Я издали узнал своего коня. Мне подарил его отец, когда я ещё был в лагере Молодых Волков. Он стоял немного в стороне от остальных коней и широко расставленными ногами разгребал сухую траву. Конь тоже узнал меня, тяжело поднял голову и сделал несколько шагов к нам. Из‑за слез, застилавших мне глаза, я плохо видел своего любимца. Я остановился, я просто не мог дальше идти. Шаги коня звучали всё ближе, и наконец я почувствовал на лице тёплое дыхание, а затем бархатное прикосновение его ноздрей. Мой сердечный друг приветствовал меня. Я обнял коня за шею и прижался лицом к его храпу. Слезы текли у меня по щекам, и, чтобы скрыть их от глаз брата, я ещё крепче прижался к коню.

Я старался растянуть последние минуты, зная, что оторвусь от шеи коня – и больше никогда не услышу, как бьётся кровь под его шкурой, не почувствую его тёплого дыхания, ведь опять прижаться к нему уже не смогу.

Я понимал: миг разлуки неизбежно приближается, и когда он придёт, сердце моё должно превратиться в обломок гранита. Но хватит ли мне сил, чтобы совершить это?

Перед глазами у меня возникло наше селение, неподвижно лежащие женщины, истощённые дети, умирающие старики. Я оторвался от шеи коня, подошёл к нему слева. Когда я вынимал из‑за пояса нож, рука моя дрожала, а нож жёг мне ладонь.

– Прости меня, друг, – шептали мои губы. – Пусть твоя душа не имеет на меня обиды. Мы встретимся на другой стороне Северного Неба, и ты снова будешь мне верным другом, и вместе будем на заоблачных путях, как и при жизни на земле. Прости мне поступок, который я должен совершить.

И вслед за этим я одним ударом вонзил свой нож в сердце верного коня. По телу его прошла дрожь, он ещё мгновение стоял, как бы удивляясь, что с ним могло подобное случиться, тем более от моей руки. Потом ноги его подломились, и он тяжело упал на землю.

Брат одним прыжком бросился к нему и ударом ножа перерезал ему горло. Кровь брызнула мне на мокасины. К горлу у меня подкатился твёрдый комок, в голове стало пусто, и какая‑то сила начала толкать меня в сторону леса, к скалам – только бы подальше от этого места.

– Прости, – шептал я или что‑то шептало во мне, и, шатаясь, я удалялся в сторону чащи.

Как долго блуждал я среди сухого кустарника, не помню. Знаю только, что в конце концов я свалился между какими‑то стеблями и тьма окутала мне голову.

Очнулся я уже в отцовском шатре, лёжа на мягких шкурах карибу, а надо мной склонилась мать. Она увидела, что я открыл глаза, и её измождённое лицо осветилось улыбкой. Мать отбросила мне волосы со лба, потом подала мне миску с мясным отваром. По всему шатру распространился вкусный запах, и я почувствовал страшный голод.

Я жадно припал губами к глиняной посудине и пил, пил, ощущая, как животворное тепло разливается по моему телу, и оторвался только тогда, когда на дне миски уже ничего не осталось. Веки мои отяжелели, словно все наши горы навалились на них, и я погрузился в здоровый, укрепляющий сон.

Меня разбудил странный шум в селении. Я приподнялся на постели и попытался что‑нибудь разглядеть в щели шатра, однако, как я ни напрягал зрение, мне ничего не удалось разобрать. Внезапно поднялась шкура у входа, и в шатёр вошёл мой друг Прыгающая Сова. Он был так же истощён, как и все жители нашего селения. Его длинные ноги исхудали и, казалось, сделались ещё длиннее, тело потеряло эластичность, а мускулы стали почти незаметными. Но когда он увидел меня сидящим на постели, в его глазах замелькали весёлые искорки, и он резким движением головы отбросил назад прядь волос, достававшую ему почти до бровей. Это был его характерный жест, это значило, что Сова доволен.

Он подошёл к моей постели и присел рядом на корточки. Взял мою голову в ладони и прижал к своей груди. Я чувствовал щекой его выступающие рёбра, покрытые одной кожей, Минуту мы молчали, обнявшись. Наконец Прыгающая Сова разнял руки и заглянул мне в глаза. Наши взгляды встретились, и радость прорвалась улыбками. Я был счастлив.

Не ожидая моих вопросов, Сова начал рассказывать о последних событиях в селении.

– Когда колдун вернулся с гор, где он был три дня и три ночи один на один с духами, которых вопрошал о том, как спасти наше племя от голода, он узнал, что ты снабдил мясом самых слабых, спас детям матерей, матерям – детей, а сам исчез. Воины искали тебя в Большом лесу и только через два дня нашли лежащим без сознания в какой‑то ложбине. – Сова немного помолчал, как будто ещё раз переживал это событие, затем заговорил снова: – Тебе повезло, что там не было гремучих змей, иначе наши глаза уже не увидели бы тебя. Ещё три дня твой разум находился в стране Тьмы, и только вчера ты пришёл в себя. Теперь ты будешь здоров, Сат… Пока ты лежал без сознания, колдун рассказал нашим людям, какие два совета дали ему духи в горах. Во‑первых, надо протанцевать Танец Солнца, во‑вторых, уходить на восток, к озёрам и рекам – туда, куда переселились животные из этих мест. Вожди решили следовать второму совету. На Танец Солнца не хватило бы времени, люди наши слишком ослабели и, кроме всего, если бы Великий Дух, выслушав нашу просьбу, послал нам дождь, звери всё равно так быстро не вернулись бы на старые места… Ты слышишь голоса в селении?

Я утвердительно кивнул.

– Сейчас женщины сворачивают шатры и навьючивают лошадей. Уже сегодня ночью мы уходим на восток… Отец и колдун гордятся тобой. Горькая Ягода спел в твою честь песню, она останется в памяти нашего племени.

Я слушал Сову разинув рот. Рассказ его звучал для меня, как шум водопада, переплетающийся с шумом прибрежных деревьев, в листве которых, мне слышалось, разговаривают духи.

«Значит, – думал я, – священная жертва, принесённая мной, была не напрасной. Мясо коня смогло подкрепить силы женщин и детей. Я сумел превозмочь боль моего сердца и этим поступком притупил пожар голода».

Сова, казалось, угадал мои мысли и не нарушил моей задумчивости ни одним словом.

Мы взрослели, и поступки наши уподоблялись поступкам старших, с которых мы всегда брали пример.

Мои дальнейшие размышления прервал приход матери. Она села рядом и долго смотрела мне в лицо. Слезы медленно стекали по её светлым щекам, точно капельки росы по лепестку цветка.

Я протянул ладонь и пальцами провёл по лицу матери от глаз вниз, и моя рука увлажнилась её горячими слезами.

Я прижал ладонь к своим губам и почувствовал солёный вкус, но для меня это были самые сладкие и дорогие материнские слезы.

– Радость и гордость за тебя наполняют моё сердце, как осенние воды – высохшее русло реки. Пусть счастье сопутствует тебе на дальнейшей тропе твоей жизни, а Великий Дух пусть охраняет тебя своим щитом, сын мой, – шептала мать, плача.

Слова матери были для меня высочайшей наградой. По сравнению с ними песня колдуна в мою честь казалась ничем.

С помощью Совы я поднялся и вышел из шатра, а мать и сестра тем временем сворачивали меха, находящиеся в типи, скатывали в трубку шкуры. Вокруг виднелись голые шесты, на них раньше опирались расцвеченные шкуры. Шесты мы тоже забирали, их верхние концы связывали крест‑накрест над гривами коней. На нижних концах, упиравшихся в землю, укрепляли тюки, берёзовые каноэ – получались волокуши.

Самых слабых женщин посадили на лошадей, а детей положили на шкуры, укреплённые на шестах.

Меня также поместили на свёрнутом шатре, и, когда солнце зашло, племя двинулось на восток.

Мы избрали для передвижения ночь, чтобы избежать немилосердных лучей солнца, разящих, как вражеские стрелы.

Шли всю ночь и утро, пока солнечный диск не поднялся над верхушками самых высоких деревьев. Наконец мы задержались около довольно большого озера. Утомлённые лошади тяжело повесили головы, и никакая сила не вынудила бы их идти дальше. Их не радовала даже голубая поверхность воды. Наши силы тоже были на исходе.

В душе я удивлялся отцу и другим старым воинам, которые после голодного ночного марша ещё довольно бодро, без признаков усталости, хлопотали о лагере, определяли места для шатров. Сняли с волокуш пару каноэ, понесли их на берег озера.

Во время последней засухи вода отступила, словно убегая в ужасе от раскалённой земли и тем самым открывая для лошадей ещё зелёную прибрежную растительность.

Женщины посильнее начали устанавливать шатры, а несколько воинов, в том числе и мой брат, поплыли на середину озера ловить рыбу.

Все так надеялись, что им посчастливится – и мы ещё сегодня утолим голод, валящий с ног самых сильных мужчин.

Нам, подросткам, было приказано напоить и почистить лошадей. Даже самым слабым досталась работа – они развязывали тюки.

Мы собрали лошадей и погнали их к озеру. Как они хотели пить! Они пили воду огромными глотками, а потом с наслаждением повалялись на берегу. Мы тоже последовали примеру мустангов: сперва утолили жажду, а затем стали нырять и плескаться в озере. Не помню, чтобы когда‑нибудь раньше или позже я получал такое наслаждение от купания.

Вода, казалось, возвращала силу и упругость нашим иссохшим мышцам. И мы уже с большей охотой стали чистить лошадей пучками камыша. Прыгающая Сова вместе со мною натирал чёрного мустанга моего отца. Массируя бок коня, я подумал о своём мустанге, на которого я уже никогда не сяду верхом. Сколько радости доставлял он мне в лагере Молодых Волков… Покрытые горькой пылью и опалённые безжалостным солнцем, эти воспоминания жгли меня. Когда мы снова возвратимся в наши горы, я знаю, что встречу где‑нибудь повешенный на сосне, выбеленный солнечными лучами череп моего друга, украшенный бусами, иглами дикобраза и птичьими перьями. И столько лет, сколько будут жить в моей памяти воспоминания о моём первом мустанге, я буду приходить к его останкам, сыпать табак внутрь черепа и молить его духа, чтобы он простил мне моё преступление, и в то же время благодарить его за то, что он позволил накормить своим мясом ослабевшие от голода человеческие существа. И уже никакой конь не заменит его мне. Первая любовь к первому коню осталась глубоко в сердце, в сердце индейского юноши.

Мои размышления нарушил Сова, хлопнув меня по плечу.

– Почему мысли моего брата кружат среди тёмных туч, как испуганные лебеди? Пусть твоя душа откроется передо мной, Сат‑Ок, а слова пусть потекут, как весенняя вода с горных перевалов. Я открою уши для твоих слов и твоей боли и разделю с тобой твою грусть, как разделяли мы зимой одну волчью шкуру, когда, заблудившись, ночевали в чаще.

– Твои слова для меня подобны холодной воде для натруженных ног. Знаю: твоё сердце бьётся рядом с моим. Но своей болью я не хочу делиться ни с кем. Она приносит воспоминания прошедших дней и закаляет мою душу, – ответил я Сове.

Пока мы разговаривали, кони отошли в заросли камыша и впервые после такого длительного перерыва стали жевать сочную зелень.

Мы пошли за ними в поисках аира. Сладкие корни этого растения утоляли голод, сжимавший наши желудки, как медвежьи лапы сжимают медовые соты.

Перед заходом солнца возвратились воины с озера. На дне каждого каноэ серебрилась рыба. Всех охватила радость. Это ведь был верный знак, что мы правильно выбрали дорогу и на ней оставили голод, который шёл за нами по пятам от самых гор до этого первого озера на нашем пути.

Женщины занялись приготовлением сытного ужина, и вскоре по всему лагерю распространился приятный запах копчёной и жареной рыбы. Мы с Совой сидели на большой глыбе и издали наблюдали, как женщины разрезали на куски больших осетров и раскладывали их на раскалённых камнях. Вдруг среди кустов мелькнул серый мех, и прежде чем я успел понять, что это может быть, к моим ногам прижался верный пёс Тауга.

Последний раз я видел его в старом лагере, позже, гонимый голодом, а может, почуяв там свою гибель, он куда‑то исчез вместе со всей собачьей сворой.

Однако верный друг вернулся и привёл с собой остальных собак. Были они исхудавшие, со всклокоченной шерстью. Видно, им тоже не особенно везло. Верный Тауга лизал мне руки, радостно скулил и тыкался головой в мои колени. Я обнял его и покачивал, как мать ребенка.

– Мой дорогой друг, – расчувствовавшись, шептал я.

Пёс, казалось, понимал мои слова, потому что всё более бурно требовал ласки и в конце концов вырвался из моих рук и начал бешено кружиться вокруг нас, прыгнул с разбега на Сову, опрокинул его на спину, подскочил ко мне и широким языком провёл по моему лицу. Потом скрылся между шатрами, чтобы через минуту появиться снова около матери, чистившей рыбу. Я видел издали, что мать тоже обрадовалась возвращению Тауги и поприветствовала его половиной огромного осетра. Взяв угощение, пёс убежал в кусты.

Нынешний вечер был напоён счастьем и радостью. Наконец мы победили голод – самого страшного врага кочевых племён!

Когда солнце со своими палящими лучами опустилось за горы и по тёмному небу разбежались серебристые звёзды, загремел бубен колдуна, а к нему вскоре присоединились другие бубны, рожки из орлиных перьев, свирели из тростника и трещотки из панцирей черепах.

При свете костров и луны обнаженные до пояса воины своей пляской благодарили Духа Озера за щедрый улов. Танцы закончились только тогда, когда луна поднялась высоко в небе.

Так прошёл первый радостный вечер – без голода. Что принесут нам последующие дни? Ведь мы всё ближе подходим к Большому Медвежьему озеру и к реке Маккензи, на берегах которой живут враждебные нам бледнолицые.

В нашей памяти ещё были достаточно свежи воспоминания о белом сержанте королевской конной – Вап‑нап‑ао, чтобы не опасаться белых. Там, над большим озером, раскинулся город, а в нём одном, говорят, белых людей больше, чем индейцев во всей стране Толанди.

Мысли о белых не давали мне заснуть.

Во сне мне мерещилось, что они приближаются ко мне огромными стаями, как лебеди на озере. Я видел и ощущал их толстые руки, сжимающие меня, их губы, шепчущие: «Ты наш, в тебе есть наша кровь. Идём с нами, ты наш!»Я чувствовал на своих руках прикосновения их пухлых пальцев, точно прикосновения гнилых грибов в лесу. Блёклые глаза белых всматривались в меня, и их становилось всё больше, больше.

Измученный ужасным сном, я проснулся. Кошмар рассеялся. Но я уже не пытался заснуть, боясь сновидений, которые напоминали о том, что я принадлежу к белым. Поднялся с постели и потихоньку, стараясь не разбудить брата, вышел из шатра. Прячась за кустами, я подошёл к шатру, где спал Прыгающая Сова, лёг в тени шатра и, уткнувшись лицом в сухую траву, поближе к земле, издал троекратный крик охотящейся совы. Земля и трава приглушили мой крик, так что, если бы даже кто‑нибудь стоял рядом со мной, он не понял бы, откуда доносится этот клич.

Я дважды повторил свой зов с разными промежутками во времени и хотел уже кричать третий раз, когда поднялось покрывало у входа в шатёр и выглянул Сова.

Я махнул ему рукой. Он заметил мой знак и подбежал ко мне. Не говоря ни слова, я встал и, пригибаясь, избегая освещённых луной мест, помчался в сторону озера. Сова бежал за мной. Я скорее чувствовал его присутствие, чем слышал. Он умел передвигаться ночью бесшумно, хотя в темноте легко наступить на сухую ветку, и треск прозвучал бы, как выстрел из оружия белых. Наконец, никем не замеченные, мы добрались до озера. На берегу лежало вырванное бурей дерево. Я сел на него и только тогда обратился к Сове:

– Мой брат помнит, как в прошлые годы Сломанный Нож рассказывал нам, что в той стороне, куда мы нынче идём, находятся огромные селения бледнолицых?

– Угм, – подтвердил Сова.

– А помнит ли мой брат Сова, – продолжал я, – что в то время, когда на нас шёл карательный отряд Вап‑нап‑ао, когда воины разрисовывали свои тела военными цветами, отец мой предостерегал против открытого боя с белыми. А колдун Горькая Ягода требовал боя, хотя белых было больше и их оружие было лучше нашего. Ты помнишь, как отец тогда разгневался на колдуна и гневался потом?

– Да, Горькая Ягода запомнил слова твоего отца, – протянул Сова.

– Сейчас снова колдун ведёт наше племя туда, где живут белые. Что думает об этом мой брат Сова?

Мой друг немного помолчал, обдумывая ответ, и наконец, медленно, отчётливо выговаривая слова, произнёс:

– Горькая Ягода от крови и кости – шеванез. И никогда не предаст шеванезов. Его сердце так же терзается болью за судьбу нашего племени, как твоё и моё, как сердце твоего отца и брата. Нет, брат, он не стремится к войне, потому что понимает: в открытой борьбе мы никогда не победим белых. Он хотел бы помочь племени и обойтись без кровопролития. Ты досадуешь, что он ведёт нас в сторону селений белых, но ведь об этом знают и твой отец и совет старейших, а они мудрее нас. При малейшем подозрении в предательстве твой отец несомненно первый вонзил бы Горькой Ягоде нож в сердце… Напрасно беспокоишься, брат мой, – добавил он, помолчав, и положил мне руку на плечо.

– Ты прав, Сова, возможно, я и оскорбляю колдуна подозрениями, но я хочу, чтобы ты понял и меня: ведь во мне есть кровь белых, и я хотел бы смыть воспоминание о ней каким‑нибудь подвигом, выпустить её из себя, забыть об этой враждебной крови, бьющейся в моих жилах. Но избавиться от неё нелегко, а забыться я могу только в ненависти к белым. Не знаю, брат, может, я говорю глупости, может, во мне ещё звучит голос ребёнка, но я хорошо знаю: из‑за этой крови я несчастен.

Сова сидел неподвижно и не прерывал моих речей, а когда слезы потекли у меня из глаз, он сделал вид, что не замечает их. Добрым и настоящим другом был он мне.

Мы ещё некоторое время посидели молча на поваленном дереве, глядя, как мелкими искорками серебрятся волны озера в лунном свете. А луна опускалась всё ниже, ниже, почти касаясь верхушек деревьев, расстилая на озере Дорогу Луны, по которой уходят на другую сторону Северного Неба души умерших женщин, детей, птиц и цветов. Озеро спокойно слушало наши слова. Мы попрощались с ним и так же бесшумно возвратились в лагерь.

 

 

Совершив недостойный поступок,

Я не смею взглянуть вам в глаза.

Пусть я издали только смогу

Дым селенья родного увидеть.

Никогда уже больше мой след

С вашим следом не совпадет

На охотничьей общей тропе.

Песнь изгнанника

 

Пять ночей мы шли на восток, а днём отдыхали в тени деревьев, скрываясь от палящих лучей солнца. Всё больше встречалось ручьёв и озёр. На их берегах зеленели деревья, а сочная трава и живописные цветы говорили нам, что голод минул безвозвратно.

Всё больше мы добывали мяса, болотных птиц приносили в лагерь целыми связками. С каждым днём люди становились крепче, на руках твёрдыми выпуклостями выделялись мышцы, бёдра женщин округлились, походка их сделалась упругой, мягкой. Лошади тоже поправились и снова стали быстрыми, выносливыми.

Наконец на пятый день мы остановились у незнакомой мне реки. Старшие воины называли её О‑ти‑пи‑сокв, «Река с говорящей водой». Почему её так назвали, я узнал позднее.

Мы расположились на пологом берегу реки, а противоположный спускался почти отвесной стеной к самой воде. Здесь, у огромных каменных глыб, с шумом разбивались пенящиеся волны – говорящая вода. Вокруг простиралась чаща, среди хвойных деревьев виднелись серебристые берёзы и клёны. Над нашим лагерем то и дело пролетали стаи диких гусей, лебеди и цапли. Очевидно, ниже по течению – дальше на восток – находились озёра, окружённые болотами, – где гнездились эти птицы.

Мы разбили наш лагерь, расположив его полукругом – большой подковой, обращённой открытой стороной к реке. Племя собиралось задержаться здесь несколько дней, и мы с Совой принялись за починку наших каноэ.

Набрав сосновой смолы, мы прошпаклевали швы, которые рассохлись во время похода, наложили кое‑где заплаты из берёзовой коры. Неподалёку на камне сидел воин Чёрный Ворон и, наблюдая за нашей работой, не сделал нам ни одного замечания. Наверное, мы хорошо справлялись с нашими обязанностями.

Когда мы починили последнее каноэ, он подошёл к нам и, выбив остатки табака из глиняной трубки, сказал:

– Мои младшие братья заслуживают похвалы. Я возьму вас завтра с собой и научу, как сделать каноэ, которое будет принадлежать вам.

Мы изо всех сил старались скрыть от Чёрного Ворона нашу радость, но стоило лишь ему отойти, и мы с сияющими лицами побежали к Танто поделиться приятной новостью.

– Слушай, брат, – закричали мы, запыхавшись, – завтра мы пойдём с Чёрным Вороном вниз по реке и под его руководством построим каноэ!

– Значит, вы заслужили такое отличие, ибо этот воин лучше всех строит берёзовые челны. У вас будет хороший учитель. Уважайте его знания и старайтесь запомнить каждый его совет.

На другой день, ещё до восхода солнца, мы уже точили свои томагавки и ножи о камни и с нетерпением ожидали воина. Чёрный Ворон не заставил себя долго ждать. Он появился перед нами, и мы все вместе немедленно двинулись в глубь чащи.

Солнце застало нас среди каменных россыпей, где, казалось, несколько гор рассыпались на куски мелкими камнями и скалами. Здесь росли зеленоватый мох и карликовые берёзы. Место это напоминало кладбище Духа Гор.

Мы шли друг за другом всё осторожнее: легко можно было поранить ногу острым камнем. Не раз нам приходилось прыгать со скалы на скалу или сползать по крутой каменной стене. Вдруг спускавшийся впереди нас Чёрный Ворон резко остановился. Мы поспешили к нему, с любопытством высматривая, что же могло так внезапно остановить воина.

И тут я почувствовал, как кровь стынет в моих жилах. Перед нашим учителем в каких‑нибудь трёх шагах лежала, свернувшись, гремучая змея.

Верхняя часть тела змеи ритмично раскачивалась – вперед‑назад, а её гипнотизирующие глазки со злобой смотрели на Чёрного Ворона.

Я понял, что ядовитый гад вот‑вот прыгнет, подобно выпущенной из лука стреле.

Отступать некуда: позади поднималась крутая каменная стена, с которой мы только что спустились, а с обеих сторон зияли пропасти, усеянные на дне острыми камнями и обломками деревьев.

Змея была раздражена. Видно, её задел камень, скатившийся из‑под ног воина. И теперь, видя людей, она уже не успокоится.

Нам оставалось бороться с ней, но как и чем?

Сквозь сжатые зубы Чёрный Ворон прошептал:

– Отступите назад!

Мы медленно, чтобы ещё больше не раздразнить гремучую змею, отодвинулись назад, может, шага на полтора или даже меньше – за нами уже была влажная стена, мы упирались в неё спинами.

Воин по‑прежнему стоял на месте, немного наклонившись вперёд и согнув ноги в коленях. Правой рукой он начал медленно вытаскивать нож из ножен.

Холодный пот выступил у меня на лбу. Успеет ли Чёрный Ворон вытащить нож, прежде чем змея прыгнет? Я не видел, что в это время делал Сова, но, думаю, он переживал то же самое.

Наконец, а мне казалось, прошла целая вечность, в руке Чёрного Ворона блеснул нож. Змея всё ещё покачивала треугольной головой. Я с облегчением вздохнул, но это не значило, что опасность нам больше не угрожает. Нож и опыт воина вселили в нас немного храбрости и веру в победу Чёрного Ворона.

Гремучая змея раскачивалась всё сильнее. Она еще выше подняла уродливую голову, а её раздвоенный язык так и мелькал в полураскрытой пасти.

Я слишком пристально всматривался в змею, и теперь перед глазами у меня пошли чёрные и красные пятна, ноги дрожали. Я боялся, что больше не выдержу и упаду на колени.

Сколько длилось это ожидание, не знаю, но вдруг Чёрный Ворон тихо вскрикнул.

Змея прыгнула.

Левая рука воина схватила её на лету пониже головы, а правая, вооружённая ножом, молниеносным движением обезглавила гада.

В этом поединке Чёрный Ворон совершил одну ошибку: он перехватил ядовитую змею ниже, чем надо было, и хотя его нож мелькнул, как молния, змея сумела оцарапать ядовитым клыком руку воина.

Мы знали, что это значит: если в ближайшее время не помешать распространению яда в крови, то тело сперва вспухнет, потом воина одолеет сон, во время которого он будет разговаривать с духами, а затем замолкнет навеки. Его почерневшего тела не тронут даже горные стервятники.

Эти мысли промелькнули в моей голове, словно вихрь в прериях, но в тот же миг Чёрный Ворон закричал:

– Быстро давай ремень и завязывай мне руку выше локтя!

Я немедленно выполнил приказ воина, а он тем временем продолжал:

– Надрежь ножом место укуса, а ты, Сова, – здесь он повернулся к моему другу, – как можно быстрее беги в селение и сообщи о случившемся колдуну, пусть немедленно придёт с тобой!

Чёрный Ворон протянул мне руку. Выше ладони виднелась маленькая припухшая ранка. В это место я вонзил кончик ножа. Ни единый мускул не дрогнул на лице воина. На мгновение мне показалось, что мой нож вонзается в мёртвое дерево. Двумя надрезами я удалил мясо в месте укуса. Брызнула кровь. Я приник губами к ране, отсасывая и выплёвывая отравленную кровь. У меня сводило челюсти, я понимал: достаточно маленькой ранки у меня во рту – и я разделю судьбу Чёрного Ворона. Но я продолжал сосать без перерыва, потому что знал: каждая высосанная капля крови отдалит смерть воина. Наконец кровь перестала идти.

Мы двинулись теперь кратчайшей дорогой к селению. Воин сперва шёл вровень со мной, но потом замедлил шаг, он всё чаще спотыкался о камни. Его тело покрылось холодным потом, он весь блестел, как будто только что вышел из воды.

Опухоль увеличилась. Мне пришлось снять пояс и сделать Чёрному Ворону перевязь для его опухшей руки. Мы шли всё медленнее. Я перекинул его здоровую руку через своё плечо, и так мы брели в направлении селения.

Чёрный Ворон начал бредить. Идти уже не мог. Обливаясь потом и стиснув зубы, я тащил его по острым камням – только бы поближе к селению!

Я не хотел отдыхать, но в конце концов споткнулся о какой‑то камень и рухнул на землю. Изранил себе лицо, зато уберёг бесчувственного воина от ушибов. Я выбрался из‑под беспомощного тела Чёрного Ворона. Посадил его поудобней, прислонив к берёзовому пню.

Вид у воина был страшный. Рука почернела по локоть, опухоль захватила плечо и дошла до самого лица. Я не знал, чем помочь, и отчаяние охватило меня.

Может, Сова уже добежал до лагеря? Может, уже ведёт кого‑то на помощь? Только бы поскорее, иначе я сойду с ума!

– Скаясс, скаясс (пить, пить), – еле слышно прошептал воин.

Я бросился в сторону берёзовой рощицы, где струился ручеёк. На ходу я снял набедренную кожаную повязку, чтобы набрать в неё воды.

Назад, от ручья, я бежал как можно быстрее, и самые ужасные мысли теснились в моей голове: он мучится от жажды, может быть, я уже не застану его в живых… Я мчался, прыгая с камня на камень, будто горная коза. В руках у меня была повязка с живительной влагой. Ещё только один шаг – и вон за той скалой лежит Чёрный Ворон.

Когда я приблизился к скале, из‑за неё послышались голоса. Я рванулся вперёд и увидел моего брата с воинами.

У меня отлегло от сердца.

Теперь я спокойно подошёл к лежащему воину, опустился подле него на колени. Брат осторожно поднял его голову. Я поднёс воду в широкой кожаной повязке ко рту Чёрного Ворона. Вода разлилась по его лицу, потекла струйками на грудь, и воин очнулся. Жадно припал губами к воде и пил, пил.

Потом Танто с помощью воинов посадил его на коня, сам сел позади него и, придерживая Чёрного Ворона правой рукой, поскакал бешеным галопом в селение. Я сел позади другого всадника, и мы помчались вслед за братом.

В селении нас ожидал отец.

Чёрный Ворон был без сознания, когда его внесли в типи. Всем остальным приказали разойтись.

К типи приблизился колдун, голый, разрисованный жёлтыми полосами. Волосы у него были связаны в пучок шкурой гремучей змеи, в зубах он держал незнакомый мне амулет.

Вокруг залегла тишина, только с другого конца селения начал доноситься всё громче гул бубнов. Горькая Ягода упал на землю и, извиваясь, как змея, пополз вокруг типи, где лежал Чёрный Ворон. Сделав ползком четыре круга, колдун наконец. остановился у входа. Он лежал, вытянувшись на животе, а верхняя часть тела, отклонённая назад, колыхалась, голова дрожала. Колдун был так похож на нападающую змею, что я, наверное, вскрикнул бы от изумления, если бы брат не закрыл мне рот ладонью.

Голова Горькой Ягоды дрожала ещё минуту, но он всё ниже опускал её к земле и наконец змеиными движениями вполз в шатёр.

Бубны умолкли.

Прошло время, в течение которого я не успел бы обежать вокруг селения, – Горькая Ягода вышел и спокойно направился к своему шатру.

Но люди продолжали стоять на месте, будто приросли ногами к земле. Первый очнулся от странной одеревенелости Непемус и пошёл к шатру. За ним двинулись остальные, а вместе со всеми – я и Сова.

Заглянув в типи, мы увидели Чёрного Ворона. Воин, как и раньше, лежал на волчьих шкурах, но опухоль исчезла без следа.

Он встретил нас слабой улыбкой.

Мы в удивлении застыли на месте. Каким великим должен быть наш колдун, если он победил грозного Кен‑Маниту – Духа Смерти! И я пообещал себе, что никогда больше не скажу о Горькой Ягоде ничего плохого.

Два дня в селении толковали о том, что мог делать колдун в шатре Чёрного Ворона. Но на этот вопрос даже сам Чёрный Ворон не мог ответить – ведь он был без сознания, а когда сознание вернулось к нему и опухоль пропала, колдуна в шатре уже не было.

Вскоре, однако, этот случай забылся, так как начали поговаривать о дальнейшем пути на восток. Сперва лучшие охотники племени должны были уйти в чащу, чтобы заготовить побольше мяса на дорогу.

Накануне охоты начались танцы.

Освещённые красным светом костров, воины изображали охоту. При виде танцующих на поляне воинов кровь быстрее заструилась в моих жилах. Когда же я наконец стану совсем взрослым и вместе с воинами войду в круг танцующих? Когда вместе с ними вступлю на военную тропу?

Танец длился до поздней ночи, а когда луна опустилась к озеру, чтобы утолить жажду после ночной дороги, воины ушли в чащу.

Мы с Совой просили отца разрешить нам пойти с воинами, но отец даже слышать об этом не хотел.

– Вы должны остаться в лагере и не выходить за его пределы. Мы приближаемся к селениям белых, а вы здесь впервые, и я бы не хоте



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.