Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Карен Мари Монинг 16 страница



Сюда нас принесли Охотники, и отследить наше передвижение невозможно. Учитывая корыстность этих существ, Мэллис перебил ту цену, которую предложил Гроссмейстер за временные услуги Охотников. Нет ни малейшего шанса, что Бэрронс или кто‑ нибудь другой когда‑ нибудь найдет меня и придет мне на помощь. Я была забыта, потеряна для мира. Остались лишь я и Мэллис, погребенные в недрах земли, и до самого конца для нас ничто не изменится.

Фразы вроде «недра земли» всегда действовали мне на нервы. А мысль о том, что мой браслет остался лежать на той аллее, выбила меня из колеи с дьявольской эффективностью. От Дублина меня отделяли часы полета и тонны камней.

Мэллис был прав: без браслета меня никогда не найдут, ни живую, ни мертвую. После смерти Алины маме и папе осталось хотя бы ее тело. Мое же они никогда не похоронят. Как они переживут то, что вторая их дочь исчезла без следа? Я не могла даже думать об этом.

На Бэрронса можно было не рассчитывать. Точно так же как и на В'лейна: если бы он наблюдал за мной, он бы уже прекратил все это. Он не позволил бы Мэллису так со мной обращаться, а значит, принц Видимых пребывал сейчас где‑ то вне досягаемости, возможно, выполняя поручение своей Королевы, и в человеческом мире может пройти много месяцев, прежде чем он снова вернется сюда. Оставалась Ровена и строго контролируемая ею группа ши‑ видящих, а эта женщина давно уже определилась со своей позицией: «Я никогда не рискну десятью жизнями, чтобы спасти одну».

Мэллис был прав. Никто не придет мне на помощь. И я умру здесь, в этой жалкой темной дыре, в компании гниющего монстра. И никогда больше не увижу солнца. Никогда не почувствую под ногами ни травы, ни песка. Никогда не услышу ни одной песни, никогда не вдохну воздуха родной Джорджии, пропитанного ароматом магнолий, никогда не попробую маминых жареных цыплят и персикового пирога.

«Я собираюсь парализовать тебя», – неторопливо сообщил мне невероятно холодный голос.

Страдания, которые Мэллис намеревался причинить мне, лишив мое тело способности двигаться, были слишком жуткими, мой мозг отказывался в это верить, а уши не хотели этого слышать. Я прекратила слушать его. Я больше ничего не слышала.

Надежда – очень странная штука. Без нее мы просто ничто. Надежда питает нашу волю. А воля правит миром. Пусть я и страдала от недостатка надежды, но у меня оставалось еще кое‑ что: воля, отчаянное безрассудство и… еще один шанс. Мерцающий золотом и серебром, инкрустированный сапфирами и ониксами шанс.

Я недавно поела и еще не была сильно покалечена, и одна моя рука по‑ прежнему меня слушалась. Кто знает, в какой форме я буду завтра? Или послезавтра? В этом месте я не могла позволить себе думать о будущем. Возможно, у меня больше никогда не будет такого хорошего самочувствия, как сейчас. Начнет ли Мэллис накачивать меня психотропными препаратами, как обещал? Мысль о том, что я потеряю контроль над собственным рассудком, пугала меня больше, чем обещанное им усиление боли. У меня не будет даже мысли о том, что я могу сопротивляться. Такого со мной произойти не должно.

Так что сейчас или никогда. Мне нужно знать: достаточно ли я выдающийся человек? Другой возможности это выяснить мне может и не представиться. Не исключено, что в следующий раз вампир прикует меня к стене. Или к чему‑ нибудь похуже.

Он продолжал говорить, не обращая внимания на то, что я веду себя как глухая и даже не вздрагиваю в ответ на его пассажи. Это было представление, ради которого он жил. В его желтых глазах горел сумасшедший огонь.

Когда Мэллис снова наклонился ко мне, я рванулась вперед, словно пытаясь обнять его. Он замер. Я успела сунуть здоровую руку под плащ, схватить амулет и вцепиться в него изо всех оставшихся сил. Ощущение было такое, словно мои пальцы сомкнулись на глыбе сухого льда. Металл был настолько холодным, что почти обжигал; казалось, он сейчас прожжет мою ладонь до кости. Я постаралась отвлечься от боли. В первую секунду ничего не произошло. А затем темный огонь, светящийся синим и черным, начал пульсировать под плащом, между моих пальцев.

Я получила ответ на свой вопрос. МакКайла Лейн была потенциально великой личностью!

Я попросила амулет дать мне немного сил и карту, чтобы выбраться отсюда. Я дернула, но цепь состояла из крепких звеньев, и они выдержали. Я не могла ее порвать. Это напомнило мне о том, что голова предыдущего владельца амулета была практически оторвана цепью. Могут ли звенья быть защищены какой‑ то магией? Я сфокусировала волю, попытавшись протащить цепь сквозь гниющую шею вампира. Полупрозрачный камень в центре амулета сверкнул, заливая пещеру темным светом.

– Ты, сучка! – Вампир выглядел удивленным.

Я оказалась права. Он не мог заставить амулет работать. Я фыркнула:

– Думаю, ты недостаточно хорош для него.

– Невероятно! Да ты же никто, ничто!

– И это ничто только что надрало задницу одному вампиру.

Тра‑ ля‑ ля. Осталось лишь молиться, чтобы я оказалась права. Когда цепь внезапно поддалась, я врезалась спиной в стену и скрутилась в клубочек, сжимая амулет.

Несколько мгновений вампир просто стоял, не веря своим глазам; его затянутые в перчатки руки потянулись к шее. Мэллис явно не понимал, как мне удалось снять с него цепь, ведь сам он почти обезглавил предыдущего владельца, чтобы разорвать его связь с амулетом. На лице вампира проступила ярость. Он упал на меня, оскалив клыки, и начал наносить беспорядочные удары, пытаясь отобрать у меня амулет прежде, чем я смогу его использовать.

Я сжалась, защищая амулет, закрывая его, яростно фокусируя на нем свою волю.

Ничего не произошло.

Я потянулась к тому горящему, чуждому участку своего мозга, надеясь с его помощью усилить свой призыв.

Уничтожь его, – скомандовала я. – Разорви на части. Убей его. Спаси меня. Пусть он умрет. Помоги мне выжить. Заставь его прекратить эти удары, заставь его прекратить, заставь его прекратить, заставь его прекратить!

Но удары сыпались на меня один за другим. Реальность не изменилась ни на грамм.

Амулет в моей руке был холоднее смерти, и он постепенно выскальзывал из пальцев. Он излучал свой темный свет, предлагая мне воспользоваться его холодной, жуткой силой. Эта ледяная штука в моей руке жила какой‑ то своей, непонятной мне жизнью. Я знала, как пульсирует амулет, ощущала его нетерпеливое, мрачное сердцебиение. Я чувствовала, что амулет хочет, чтобы я его использовала. Мне тоже жутко хотелось этого, но что‑ то не давало амулету окончательно стать моим, а я не понимала, что именно. Только сейчас до меня дошло, что я не разорвала цепь, она сама соскользнула с шеи вампира, она решила перейти ко мне, поскольку почувствовала, что я могу пробудить силу амулета.

Но на этом все и заканчивалось. Я должна была понять, как заставить амулет работать. Ну что мне нужно сделать?

Зубы Мэллиса были совсем рядом с моей шеей, с них капала слюна. Его кулаки молотили по мне со скоростью отбойного молотка, пытаясь заставить меня распрямиться, чтобы он мог отобрать амулет. Боль внезапно стала настолько невыносимой, что я уже не могла думать ни о чем другом.

Темный артефакт оказался бесполезным. Если бы у меня было время подумать над тем, как заставить его работать, у меня был бы шанс.

Но пока что я смогла лишь разозлить Мэллиса до крайности: я доказала, что я более выдающаяся личность, чем он.

Он продолжал молотить меня, а я внезапно поняла очень многое о его характере. Под личиной злобы, под его злодейской сущностью вампир был всего лишь самовлюбленным, испорченным ребенком. Вовсе не психопатом, просто невоспитанным ребенком, который терпеть не мог, когда у кого‑ то игрушки лучше, денег больше, или же кто‑ то сильнее, или – как в случае со мной – кто‑ то хоть в чем‑ то превосходит его. Если он не мог чем‑ то завладеть, чего‑ то сделать, чем‑ то стать, он просто уничтожал это.

Я вспомнила тела, которые остались лежать на полу после его визита в уэльское поместье. И о том, как жестоко он убил этих людей.

Никто не придет за мной. Я не могу заставить амулет работать. Несмотря на болезнь Мэллиса, я никогда не была и никогда не смогу стать сильнее его. Выхода не было. Я наконец смирилась с этим.

Когда все выходит из‑ под контроля и тебе не остается ничего другого, кроме как умереть, ты можешь выбрать лишь одно – какой будет эта смерть, быстрой или медленной. Жизнь становится до отвращения ясной и понятной. А боль, которую я испытывала, не оставила места сомнениям.

Я не позволю вампиру лишить меня способности двигаться. Я не позволю ему свести меня с ума. Есть вещи, которые намного хуже смерти.

Мэллис был ослеплен яростью, я никогда еще не доводила его до такого состояния. Он был в шаге от того, чтобы полностью потерять контроль над собой. Мне осталось лишь добавить последнюю каплю к его ярости, чтобы вытолкнуть его за грань.

Я вспомнила, что рассказывал мне Бэрронс о Джоне Джонстоне‑ младшем. О загадочной «скоропостижной» смерти его родителей, о том, как быстро он порвал все связи со своим прошлым. Я вспомнила, как Бэрронс провоцировал Мэллиса, напоминая о его корнях, и о том, как вампир разозлился, как вышел из себя при одном упоминании прежнего имени.

– Как давно ты сошел с ума, Джей‑ Джей? – выдохнула я в перерыве между ударами. – Сразу после того, как убил своих родителей?

– Я Мэллис, сука! А для тебя – Повелитель! И мой отец заслуживал смерти. Он называл себя гуманистом. Он тратил мое наследство. Я сказал ему, чтобы он прекратил. Он этого не сделал.

Бэрронс злил Мэллиса, называя его «Младшим». Но это было мое имя, так называла меня Алина, и я не собиралась пачкать свое детское прозвище, обращаясь к вампиру.

– Это ты заслуживаешь смерти. Некоторые люди заслуживают ее с самого рождения, Джонни.

– Никогда не смей меня так называть! НИКОГДА не называй меня так! – заорал он.

Я попала в яблочко, это имя подействовало на вампира куда сильнее, чем обращение «Младший». Может быть, именно так называла его мама? Или это уменьшительное имя использовал его отец?

– Нел превратила тебя в монстра. Ты сам стал им, Джонни.

Я была вне себя от боли. Я больше не чувствовала своей руки. Мои лицо и шея были залиты кровью.

– Джонни, Джонни, Джонни, – дразнила я. – Джонни, маленький Джонни. Ты всегда был ничем…

Следующий удар превратил мою скулу в огненный взрыв боли. Я упала на колени. Амулет выскользнул из моей руки.

– Джонни, Джонни, – сказала я или только подумала, что сказала.

Убей меня, молила я. Убей меня поскорее.

Следующий удар размазал меня по дальней стене пещеры. Хрустнули кости ног. И я с облегчением потеряла сознание.

 

 

Я не знаю, откуда берутся сны. Иногда мне кажется, что это просто генетическая память или, в своем роде, предсказания. Возможно, даже предупреждения. Наверное, у людей все‑ таки есть инструкция по эксплуатации, но мы слишком глупы, чтобы ее прочитать, поскольку наш «рациональный» разум отказывается воспринимать иррациональные, с его точки зрения, сигналы. Временами я думаю, что все необходимые ответы хранятся в нашем дремлющем подсознании и приходят к нам лишь во сне. Каждую ночь мы открываем эту книгу: всякий раз, когда наша голова касается подушки, перед нами появляются страницы с необходимой информацией. Умные читают ее, внимательно изучают. А остальные изо всех сил пытаются позабыть прочитанное, как только проснутся, поскольку там может оказаться много странного и необычного.

Когда я была ребенком, у меня было несколько повторяющихся кошмаров. Мне снились четыре отдельных, неуловимо различающихся вкуса. Два вкуса были очень даже приятными. Оставшиеся же два были настолько отвратительными, что я просыпалась и долго пыталась выплюнуть собственный язык. Один из двух последних вкусов я ощущала сейчас. Он пропитал мои щеки и язык, приклеил губы к зубам, и я наконец поняла, почему никогда не могла описать этот вкус. Он не имел отношения к еде или питью. Это был вкус сожаления. Глубокого, концентрированного сожаления, поднимавшегося из самой глубины души, и относилось оно к тем вещам, которые не стоило делать, вот только было уже поздно и исправить последствия этих действий было абсолютно невозможно.

Я была жива. Но я жалела не об этом.

Надо мной стоял Бэрронс. Но об этом я тоже не жалела.

Я жалела о том, что сказало мне выражение его лица, гораздо более честное, чем прогноз любого врача: того, что со мной сделали, я не переживу. Я была еще жива, но это ненадолго. Мой спаситель стоял рядом. Благородный рыцарь из сказки успел бы вовремя, если бы принцесса не облажалась.

А теперь было слишком поздно.

Я могла бы выжить – если бы только не потеряла надежды на это.

Я заплакала. Наверное. Своего лица я практически не чувствовала.

Что сказал мне Бэрронс в тот вечер, когда мы ограбили Роки О'Банниона? Я тогда слушала вполуха. Я даже не думала, что он говорил мне очень мудрые вещи. Ши‑ видящая, у которой не осталось надежды, не осталось необоримого желания выжить, – это мертвая ши‑ видящая. Ши‑ видящая, которая считает, что она безоружна и брошена, может с тем же успехом приставить дуло к виску, спустить курок и вышибить себе мозги. В этой жизни есть только два определяющих фактора – надежда и страх. Надежда дает силу, страх убивает.

Только теперь я это поняла.

– Ты… н‑ н‑ настоящий?

Мои губы плохо слушались, поскольку были разорваны моими же зубами. Язык сочился кровью и сожалением. Я знала, что собираюсь сказать, но была не уверена, что смогу четко это произнести.

Он угрюмо кивнул.

– Это был… Мэллис… не мертвый… – сказала я.

Ноздри Бэрронса расширились, глаза стали суровыми, и он прошипел:

– Я знаю, я чую его запах здесь, повсюду. Это место провонялось им. Не разговаривайте. Черт побери, это он с вами сделал? Что вы натворили? Вы что, специально злили его?

Бэрронс слишком хорошо меня знал.

– Он сказал мне… что ты… не придешь.

Мне было холодно, очень холодно. И при этом на удивление не больно. Это могло означать лишь одно – спинной мозг был поврежден.

Бэрронс дико взглянул на меня, словно искал что‑ то, и, будь он кем‑ то другим, я бы решила, что он просто обезумел.

– И ты поверила ему? Нет, не отвечай. Я сказал, не отвечай. Просто не двигайся. Твою мать, Мак. Твою мать!

Он снова перешел на «ты» и назвал меня «Мак». У меня слишком болело лицо, чтобы улыбнуться, но я улыбнулась мысленно.

– Б‑ Бэрронс?

– Я сказал «молчи»! – рыкнул он.

Я собрала все силы, чтобы произнести слова отчетливо:

– Н‑ не дай мне… умереть… здесь… внизу. – «Умереть… здесь… внизу», – откликнулось эхом пространство. – Пожалуйста. Забери меня… отсюда… к солнцу.

И похорони меня в бикини, додумала я. Рядом с моей сестрой.

– Б…! – снова взорвался он. – Мне нужно хоть что‑ то!

Бэрронс опять осмотрел пещеру тем же безумным взглядом. Интересно, что он искал? На этот раз бинты и гипс не помогут. Я попыталась ему об этом сказать, но не смогла издать ни звука. Я попробовала сказать ему, что мне жаль, но эти слова тоже отказывались звучать.

Наверное, я моргнула. Его лицо вдруг оказалось совсем рядом с моим. Его рука погладила мои волосы. Я чувствовала щекой его теплое дыхание.

– Здесь нет ничего, что могло бы помочь мне, Мак, – глухо сказал Бэрронс. – Если бы мы были в каком‑ то другом месте, если бы у меня были нужные вещи, я бы… мог воспользоваться некоторыми заклинаниями. Но ты не доживешь до того момента, когда я вынесу тебя отсюда.

Долгое время мы молчали, хотя, может, он и говорил что‑ то, вот только я его уже не слышала. Время исчезло. Сознание расплывалось.

Его лицо снова склонилось надо мной. Темный ангел. Баски и пикты в роду, как он однажды сказал. Разбойники и варвары, как издевалась я. Красивое лицо, при всей своей диковатости.

– Ты не можешь умереть, Мак, – сказал Бэрронс. Его голос был спокойным, лишенным эмоций. – Я тебе не позволю.

– Ну так… останови… меня, – удалось выговорить мне.

Я не уверена, что он уловил в моих словах иронию, которую я старательно пыталась вложить в эту фразу. Мой голос был слабым, неуверенным. Но у меня осталось хотя бы чувство юмора. Мэллис не превратил меня в чудовище, как обещал сделать перед моей смертью. И это утешало. Надеюсь только, что папа будет хорошо заботиться о маме. Надеюсь, кто‑ то сможет присмотреть за Дэни. Я хотела бы узнать ее получше. Под ершистой поверхностью я чувствовала в ней родственную душу.

Я не отомстила за смерть Алины. И кто теперь это сделает?

– Это не то, чего бы я хотел, – сказал Бэрронс. – И не то, что я бы выбрал. Ты должна понять это. Очень важно, чтобы ты это поняла.

Я понятия не имела, о чем он говорил. Что‑ то пыталось достучаться до меня из глубины сознания. Что‑ то, о чем следовало бы подумать. Выбор, который мне нужно было сделать. Я почувствовала, как пальцы Бэрронса легли мне на веки. Он закрыл мне глаза.

Но я же еще не умерла, хотела сказать я. Его рука осторожно надавила мне на шею. Моя голова повернулась в его сторону.

Н‑ не дай мне… умереть… здесь, внизу, – снова раздалось в моей голове.

Я вдруг поняла, как жалко и глупо это прозвучало. Как беспомощно. Один пух и никакой стали. Я была жалкой с большой буквы «Ж».

И я ощутила второй вкус, знакомый по старым кошмарам. Он высушил изнутри мои щеки, и рот наполнился слюной. Я изучала этот вкус, перекатывая его на языке, как старое вино. В этот раз я опознала яд еще до того, как проглотила, – это был вкус трусости.

Я вновь повторила свою ошибку: оставила надежду прежде, чем завершился бой.

Мой бой еще не завершен. Мне могут не нравиться предложенные варианты выбора – честно говоря, они мне не просто не нравились, меня от них тошнило, – но мой бой еще не закончился.

«Вся мощь темных искусств вливалась в меня, сила десяти человек, мои чувства обострились, а смертельные раны залечивались так же быстро, как и были нанесены».

Темные искусства меня не интересовали. Я бы предпочла силу и обострение чувств. Но особенно меня интересовала та часть, которая касалась исцеления смертельных ран. Может, я и упустила свой первый шанс пережить эту ночь. Но от второго я не откажусь. Сейчас здесь Бэрронс. И клетка открыта. Он может добраться до Фейри на алтаре и накормить меня его мясом.

– Бэрронс. – Я заставила себя открыть глаза.

Веки отяжелели, казалось, что каждая весит тонну.

Его лицо было совсем рядом с моей шеей, он тяжело дышал. Он что, собрался меня оплакивать? Уже? Да и вообще, будет ли он горевать по мне? Может быть, я хоть немного значу для этого загадочного, сильного, умного, властного мужчины? Я поняла, что он пришел сюда из‑ за меня. Хороший он или плохой, добрый или злой, но он беспокоился обо мне.

– Бэрронс, – снова сказала я, на этот раз более уверенно, вкладывая в свои слова все силы, которых у меня осталось не так уж много.

Но их хватило на то, чтобы привлечь его внимание.

Он поднял голову. В свете факелов его лицо, казалось, состояло из одних углов и четких линий, которые ничего не выражали. Темные глаза на этом лице казались окнами в мрачную бездну.

– Прости, Мак.

– Ты не… виноват, – выдавила я.

– Я виноват больше, чем ты можешь себе представить, женщина.

Он назвал меня женщиной. Я выросла в его глазах. Интересно, как он вскоре назовет меня?

– Прости, что не приехал за тобой. Мне нельзя было позволять тебе возвращаться домой в одиночестве.

– С‑ слушай, – сказала я.

Я бы вцепилась в его рукав, чтобы притянуть к себе, но не могла пошевелить руками.

Он наклонился ближе.

– Невидимый… на алтаре? – спросила я.

Бэрронс сдвинул брови, оглянулся через плечо, потом снова взглянул на меня.

– Он все еще там, если тебя это интересует.

Мой голос звучал ужасно, когда я попросила:

– Принеси… мне… его.

Он вздернул брови и моргнул. Потом посмотрел на дергающегося Невидимого, и я практически смогла прочитать его мысли: «Ты… что… этот Мэллис…»

Бэрронс оборвал себя.

– Что именно ты имеешь в виду, Мак? Ты хочешь сказать, что собираешься съесть это?

Я уже не могла говорить и просто раздвинула губы.

– Черт побери, ты хорошо подумала? Ты хоть понимаешь, что оно может с тобой сделать?

Я попыталась ответить ему в стиле наших безмолвных бесед. Я сказала: «Прекрасно представляю. Например, оно может спасти мне жизнь».

– Я имею в виду обратную сторону медали. Всегда есть обратная сторона.

Я сказала, что хуже смерти эта сторона точно не будет.

– Есть вещи и похуже смерти.

«Не эта. Я знаю, что делаю».

– Даже я не знаю, что ты собираешься сделать, а я знаю все! – рыкнул Бэрронс.

Я бы рассмеялась, если бы была в состоянии смеяться. Его самоуверенность была просто безграничной.

– Это темный Фейри, Мак. Ты собираешься съесть Невидимого. Ты это понимаешь?

«Я умираю, Бэрронс».

– Мне не нравится эта идея.

«Есть идеи получше? »

Он судорожно вздохнул. Я не поняла выражений, которые промелькнули на его лице, – это были слишком сложные мысли для моего нынешнего состояния, – но Бэрронс, судя по всему, отбросил их. И все же он довольно долго медлил, прежде чем коротко и яростно мотнуть головой. Я догадалась, что у него были другие идеи, но он от них отказался, поскольку они явно были хуже того, что предложила я.

– Идей получше нет.

В его руке оказался нож. Бэрронс натянуто, саркастически улыбнулся мне и пошел к алтарю.

– Крылышко или ножку? О, к сожалению, этих частей у него уже не осталось. – И Бэрронс полоснул Фейри ножом.

Крыльев у Носорога и раньше не было, но я была благодарна Бэрронсу за юмор, пусть даже и черный. Он пытался сделать мою предстоящую трапезу менее ужасной.

Я не хотела знать, какую именно часть туши собираюсь есть, поэтому я закрыла глаза, когда Бэрронс поднес к моим губам первый кусочек мяса Невидимого. Я не могла на это смотреть. Мне хватало и того, что мясо подергивалось и кровоточило, пытаясь сбежать все время, пока я жевала его. И все время, пока я глотала. Мелкие кусочки двигались в моем желудке.

На вкус мясо Невидимого было еще хуже, чем оба вкуса из моих кошмаров. Думаю, инструкции, которые мы получаем во сне, касаются только нашего мира и не распространяются на Фейри. Это радовало. Не хватало еще ощущать во сне самые мерзкие вещи, принадлежащие миру Фей.

Я жевала и давилась, давилась и глотала.

МакКайла Лейн, бармен и гламурная девочка, кричала во мне, умоляя остановиться, остановиться, пока еще не поздно. Пока мы не лишились пути назад, в беззаботную счастливую жизнь обычной южанки, которой я когда‑ то была. Эта часть меня не понимала, что пути назад уже давно не было.

Дикая Мак каталась по грязи, вонзая копье в землю, кивала и говорила: даааа, наконец‑ то настоящая сила! Давай же, давай еще!

Я – та, которая пыталась существовать отдельно от этих двух, – размышляла над тем, какую цену мне придется заплатить за то, что я делаю. На чем основывались подозрения Бэрронса? Может ли поедание темного Фейри сделать со мной что‑ то плохое, превратить меня в нечто злобное? Или стать чем‑ то темным могут лишь те, в ком уже есть зерно тьмы, из которой потом вырастает все остальное? Может быть, если я попробую это мясо один‑ единственный раз, это никак меня не изменит? Мэллис ел его постоянно. Возможно, убивала именно эта частота. Существует ведь масса наркотиков, которые человек может употребить несколько раз без особых последствий. Вдруг живая плоть темного Фейри исцелит меня, сделает меня сильнее и больше никак не проявит себя?

А может, все это не имеет значения, поскольку я уже пересекла финишную черту, ведь в этот день – или ночь, или что там сейчас – я слишком рано отказалась от надежды, и я не собиралась повторять свои ошибки. Я буду бороться за жизнь изо всех сил и, не жалуясь, заплачу любую цену, которая от меня потребуется. Я больше никогда не соглашусь умереть без борьбы. Я буду биться до последней секунды, вне зависимости от того, какой ужас будет противостоять мне. Я стыдилась себя из‑ за того, что перестала надеяться.

«Ты не сможешь двигаться вперед, если станешь постоянно оглядываться назад, Мак, – всегда говорил мне папа. – Иначе ты налетишь на глухую стену».

Я отбросила все сожаления, весь этот бесполезный багаж, решив смотреть только вперед. И открыла рот.

Бэрронс отрезал и скормил мне еще один кусок мяса, потом еще один. Я начала усиленно жевать, энергично проглатывая.

Меня охватили одновременно холод и жар, я задрожала, словно в смертельной лихорадке. Проглотив еще несколько кусков, я почувствовала, как мое тело начало болезненный процесс восстановления. Ничего приятного в этом не было. Я закричала. Бэрронс накрыл мой рот ладонью, обнял меня и прижал к себе, а я билась в судорогах и стонала. Думаю, он старался заглушить мои вопли, поскольку неподалеку от нас все еще мог вшиваться Мэллис или кто‑ то из его подручных.

Когда мне становилось лучше, я снова ела, и снова все повторялось по тому же замкнутому кругу. Прижавшись к теплой коже Бэрронса, я выздоравливала. Я дрожала и корчилась в кольце его рук и снова становилась единым целым. Все раны во рту затягивались новой, неповрежденной оболочкой. Кости распрямлялись и срастались, сухожилия и разорванная кожа возвращались в первоначальное состояние, гематомы от ударов рассасывались. Это было агонией. И это же было чудом. Я чувствовала, что творит со мной живая плоть Невидимого. Я чувствовала, как она меняет мою природу, вмешивается в нее на клеточном уровне, превращая меня в нечто древнее и могущественное. Все раны затянулись, но изменения продолжались, преодолевая границы обычных способностей смертного тела, превращая меня в нечто невероятное.

Во мне медленно нарастала сладкая волна эйфории. Мое тело было юным, сильным – куда сильнее, чем когда‑ либо прежде, сильнее, чем это вообще возможно!

Я потянулась, сначала осторожно, потом с радостью. В моем теле не осталось боли. Когда я двигалась, мои мышцы отвечали мне необычной силой. Сердце пустилось вскачь, прокачивая сквозь меня и мой мозг горячую, сильную кровь, в которой бурлила сила Фейри.

Я села. Я села! Я была на волоске от смерти, а теперь снова стала такой, как прежде! Даже лучше. Я с удовольствием и интересом провела руками по лицу и телу.

Бэрронс сидел рядом со мной. Он смотрел на меня с таким выражением, будто ждал, что вместо моего лица в любую секунду появится морда страшилища. Ноздри Бэрронса раздувались; он наклонился к моей коже и глубоко вдохнул.

– Твой запах изменился, – грубо буркнул он.

– Мое самочувствие изменилось. Но я в порядке, – заверила я его. – Честно говоря, я чувствую себя просто прекрасно! – Я рассмеялась. – Фантастически! Я чувствую себя лучше, чем когда‑ либо в своей жизни! И это обалденно!

Я встала, вытянула перед собой руку и покрутила запястьем. А потом я сложила пальцы в кулак и ударила им в стену. И почти ничего не почувствовала. Я ударила еще раз, сильнее. Кожа на костяшках лопнула – и тут же затянулась, не прошло и секунды. Даже кровь не успела брызнуть – так быстро все произошло.

– Ты видел это?! – воскликнула я. – Я теперь сильная. Я теперь, как ты и Мэллис, и я могу кому угодно надрать задницу!

Бэрронс помрачнел, поднялся и зашагал прочь. Ха, он слишком сильно переживал. Я ему так и сказала.

– А вот вы недостаточно сильно переживаете, – проворчал он.

Вообще‑ то довольно сложно переживать, когда ты стояла на пороге смерти, а потом внезапно почувствовала себя так, словно отныне будешь жить вечно. Я слишком быстро перескочила из одного состояния в другое, словно очень легкий маятник, который сильно раскачали. Меня рикошетом отбросило от бездны отчаяния в эйфорию, от полной беспомощности почти к всемогуществу, от запуганности к способности напугать кого угодно. И кто теперь мог причинить мне вред? Да никто!

Наконец‑ то я поняла, что такое быть ши‑ видящей с особыми возможностями. У меня была сверхчеловеческая сила, а это куда лучше, чем суперскорость Дэни. Я не могла дождаться возможности проверить себя в деле, понять, что я теперь могу. Бесстрашие вскружило мне голову. Я опьянела от силы, от того, насколько это здорово – быть мной!

Я затанцевала вокруг Бэрронса, имитируя движения боксера на ринге.

– Ударь меня.

– Не говорите глупостей.

– Да ну, ударь меня, Бэрронс!

– Я не собираюсь вас бить.

– Я сказала, ударь. Ой!

Он стукнул меня. Кости завибрировали, моя голова отлетела назад. И снова вернулась на место. Я помотала головой. Никакой боли. Я рассмеялась.

– Я просто чудо! Посмотри на меня! Да я почти ничего не почувствовала! – Я танцевала вокруг него, имитируя удары. – А ну, давай! Ударь меня снова.

Моя кровь была словно наэлектризована, тело сопротивлялось любому урону.

Бэрронс покачал головой.

Я врезала ему в челюсть, его голова мотнулась назад.

Когда он снова посмотрел на меня, на его лице четко читалось: ладно, живи пока, но ты у меня дождешься.

– Теперь вы счастливы?

– Ну как, больно?

– Нет.

– А можно я еще раз попробую?

– Купите себе боксерскую грушу.

– Давай подеремся, Бэрронс. Мне нужно знать, насколько я теперь сильная.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.