Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





ББК 84.4ВЕЛ 5 страница



Его рот накрывает ее уста. Какой сладкий, правильный вкус. Она опускает руки и через ткань трусов берет в ладонь его пенис. Она хочет его, сейчас, немедленно, пока чары не развеялись. Продолжая его целовать, она протягивает руку к прикроватному столику и достает презерватив в упаковке. Потом, слегка отстраняясь, находит его руку и вкладывает в нее квадратик. Ей нужно знать, что и он этого хочет. Он понимающе улыбается. Конечно, джентльмен не станет задавать вопросов. Он садится, надевает презерватив, она наблюдает за ним, тая от предвкушения. А потом он хватает ее и перекатывается на спину так, что она оказывается на нем. Она берет его пенис обеими руками, наклонившись, прижимается губами ко рту Тео и вводит член в себя.

Последний раз она занималась любовью пару месяцев назад, и все же мгновенно поняла, что такого с ней никогда не было. Возможно, столь невероятные ощущения вызваны тем, что она даже не знает, кто он. Насколько этот человек верит ей? Насколько она верит ему? Это безрассудство! Она приподнялась и на какое-то время замерла над ним, прежде чем сесть на него снова. Он протянул к ней руки, накрыл ими ее грудь. Рот его слегка приоткрыт, за зубами мелькает язык.

Сначала она подумала, что он кончит в нее, и ей это было бы приятно, но сама она так и не достигла бы оргазма. По крайней мере до сих пор, когда партнер был в презервативе, у нее это не получалось, и особенно когда она спала с кем-то в первый раз. Но сейчас с ней происходит нечто необыкновенное. Он не спешит получить все и сразу. Он взял ее за руки и начал водить вверх-вниз, прижимаясь своими бедрами к ее и заставляя двигаться на нем все быстрее и быстрее. Все глубже и глубже проникает он в нее, снова и снова. Еще никогда она не занималась любовью так долго. Они опять перекатились, и теперь он оказался сверху. Она почувствовала, что задрожала. Возможно ли? На коже ее выступил пот, она приблизилась к той грани, за которой теряется власть над собственным телом. Край этой пропасти был уже совсем близок, еще немного, вот-вот… Он наклонился, зубами зажал ее сосок, сделал еще один толчок внутри нее, и вдруг, к своему неимоверному изумлению, она осознала, что кончает, бьется на его затвердевшем члене. Она смотрит ему в глаза, теперь почти черные, заглядывающие прямо ей в душу, чистые, словно ониксы. Он судорожно открывает рот, соединяясь с нею в оргазме, падает на нее, их тела сплавляются воедино.

 

Все те несколько встреч на одну ночь, до сих пор случавшиеся в жизни Валентины, оставили горький осадок. Она даже испытывала нечто вроде стыда, когда, после того как дело было сделано, пыталась побыстрее избавиться от парня, не сильно-то и обидев его своей холодностью. Но на этот раз все было по-другому. Что на нее нашло? Что это за волшебство? Похоже, он находил ее такой же соблазнительной, каким сам казался ей, потому что после первого раза они не заснули и даже не поговорили, а сразу начали все заново. «Как ему это удалось, — поражается она. — Он что, какой-то супермен? » В ту первую ночь они еще много раз занимались любовью. За эти восемь часов они как будто успели изучить тела друг друга, каждую клеточку. Она снизу и она сверху. Стоя. Сидя на нем, спиной к нему, когда он сжимает ее грудь. Стоя перед ним на коленях, когда он берет ее сзади. В кухне на стуле, когда она пошла принести воды, а он последовал за ней. Лежа на полу в коридоре, когда шли обратно. Утром в душе, прижимаясь друг к другу. Вся эта страсть казалась ей знакомой, хотя она даже не знала его имени.

Валентина дует на старый негатив воздухом из баллончика, потом осторожно протирает его собольей кисточкой. Аккуратно поместив его между двух пластин прозрачного пластика, кладет негатив на комод с зеркалом. Она вспоминает первые мгновения, когда проснулась на следующее утро с мыслью о том, что при холодном свете дня почувствует себя неловко с этим незнакомцем у себя в кровати, по крайней мере захочет, чтобы он ушел. Но этого не произошло. Едва она проснулась, он потянулся к ней губами, и они снова занялись любовью, так трепетно, словно были любовниками всю свою взрослую жизнь.

То была самая эротическая ночь ее жизни, но она ничего не ждала от нее. Даже когда они наконец представились: Тео Стин, американец, историк искусства, в Милане работает над докторской диссертацией, не женат; Валентина Росселли, профессиональный фотограф, родилась в Милане, не замужем. Даже когда на следующее утро Тео за кофе и бриошами с улыбкой сказал, что их историю можно будет поведать внукам, она решила: он шутит. Как можно после подобной встречи рассчитывать на какое-либо продолжение отношений? И все же они стали любовниками. К ее удивлению, на следующий день вечером он позвонил и предложил пойти куда-нибудь. До этого звонка она была уверена, что больше никогда его не увидит, и какое-то время колебалась, прежде чем принять предложение. С тех пор их жизни неразрывно переплелись, как она ни пыталась сохранять дистанцию. Может быть, для этого Тео и понадобились старые негативы? Возможно, с их помощью он пробует наладить общение с ней?

Она берет фотографии, которые успела сделать, и выкладывает их в ряд на кровати. К «спине-ландшафту» и перевязанной лодыжке добавились четыре снимка. Один — явно мочка уха с золотой серьгой. Инстинктивно она чувствует, что это мужское ухо. Сережка слишком простая и маленькая для женского украшения. На другой фотографии запечатлена рука в перчатке с длинной нитью жемчуга. Этот снимок ей особенно нравится. Ее привлекает контраст черной перчатки и белых шариков. Есть там снимок губ, не улыбающихся и темных. Ей кажется, что, если бы фотография была цветной, стало бы ясно: они накрашены красной помадой. И наконец, самое интересное: фотография глаза. Одного. Снимок сделан крупным планом, поэтому не сразу понятно, что на нем. Глаз смотрит вниз, все, что видно, — это переливчатое веко под четкой ровной бровью и длинные черные ресницы, опущенные над краем щеки.

Валентине не терпится узнать, кто эта женщина. Единственный человек, который может что-то объяснить, сейчас, скорее всего, находится далеко от Милана. Неужели Тео хочет, чтобы она сошла с ума от любопытства? Он ведь знает: эта загадка не даст ей покоя, хотя, вынуждена признать, он знает и то, что ей это понравится. Но как же все-таки узнать, кто эта женщина… а теперь еще и мужчина? Ни о нем, ни о ней Валентине не известно ровным счетом ничего. На столе Тео никаких наводок не обнаружилось. Она закусывает губу, поднимает снимок лодыжки и снова его рассматривает. Эти фотографии уже и во сне преследуют ее. Вот только прошлой ночью ей приснилось, что ее лодыжки привязаны к кровати в точности как на фото, которое она изучала перед сном. В этом неописуемо эротическом сне Тео ласкал все ее тело. Она проснулась, охваченная желанием, и была горько разочарована, когда увидела, что ее любовника нет рядом. Хотя, может статься, причина того сна — звонок Леонардо Соррентино. Впрочем, у нее нет времени, чтобы сейчас анализировать психологию своих снов. Ей нужно отправляться на встречу с упомянутым Леонардо, владельцем клуба садомазохистов.

Что надеть? Дело уже идет к вечеру, но слишком наряжаться ей не хочется, не следует привлекать к себе излишнее внимание в клубе. В то же время она не желает выглядеть неряхой. В конце концов Валентина надевает черные брюки, майку и кожаный пиджак — беспроигрышный вариант, да к тому же еще хорошо смотрится с ее черной короткой стрижкой. Она красит губы темной помадой и по дороге к двери берет сумку с фотоаппаратом. Кто знает, может, он и не пригодится, но лучше быть наготове.

Садясь в такси, она замечает фигуру, появившуюся из-за машины на другой стороне улицы. Человек держит руки в карманах и смотрит на нее. Она оглядывается. Точно, он смотрит на нее. Чутье подсказывает, что это не тот незнакомец из сада. Этот мужчина старше, ниже и толще, и у него седые волосы. Он, кажется, собирается обратиться к ней, но она, не желая вступать в разговор, запрыгивает в такси. Когда машина немного отъезжает, она оборачивается. Мужчина все так же, засунув руки в карманы, стоит посреди дороги и хмурится.

За прошедшие сутки двое странных типов наблюдали за ней. Это не может не волновать ее. Как жаль, что Тео сейчас далеко. Она достает из сумочки мобильник и вертит его в руках. Может, позвонить ему? Спросить, когда вернется. Интересно, что он скажет, если от нее узнает об этой слежке? Что у нее паранойя? Мужчина в саду вполне мог быть плодом ее воображения. Но человек, которого она видела только что, был очень даже реальным и, кажется, хотел с ней пообщаться. Она мысленно бранит себя. Это был просто какой-то стремный тип, которому вздумалось поговорить с ней, — вот что сказал бы ей Тео. Валентина, ты даже не представляешь, какое воздействие производишь на мужчин. Она долго смеялась, когда он однажды сказал это, и велела не говорить глупостей. Она не Мэрилин Монро.

«Это точно, дорогая, ты не Мэрилин Монро. Но, знаешь, не все мужчины мечтают о пышногрудых блондинках».

Она кладет телефон обратно в сумочку и выбрасывает из головы мысли о странных мужчинах. Ее ждет интересный вечер. Она уже как на иголках. Что Леонардо Соррентино покажет ей сегодня? Нужно держаться сдержанно и серьезно. Сейчас не время думать о чем-то другом.

 

Клуб садомазохистов находится в той части Милана, которая Валентине почти не знакома, рядом с Виа Гарлияно в районе Изола. Эта часть города раньше была похожа на Венецию, пока Муссолини не решил перекрыть каналы. Когда-то это был один из самых захудалых районов города, но с недавних пор он приобрел лоск и даже вошел в моду. Как и садомазохизм, думает она, который сейчас тоже постепенно становится приемлемым для общества.

К нервозности присоединяется возбуждение. Сердце ее колотится как сумасшедшее, а в животе ноет от предвкушения. После увиденного вчера вечером в Интернете она решила больше не искать картинок на тему садо-мазо. Она не хочет преисполниться еще большим отвращением. Не то чтобы осуждает этих людей, просто ее совершенно не прельщает секс, связанный с болью. И все же Валентина заинтригована. Ей хочется понять эту темную сторону человеческой сексуальности. Является ли она извращением? Или же это проявление природных инстинктов, способ обрести полную свободу?

Леонардо Соррентино оказывается полной противоположностью человека, которого она ожидала увидеть. Во-первых, он молод. Ей представлялся мужчина в возрасте, жирный, лысый и немного вульгарный. Стереотип, разумеется. Леонардо, возможно, лишь на пару лет старше ее. У него такая же темная кожа, как у Тео. Он даже кажется ей чем-то похожим на ее любовника. Такая же легкая улыбка, хотя Леонардо не столь высок, как Тео, и глаза у него темно-карие, а не голубые. На нем безукоризненный и по виду очень дорогой темно-синий костюм и фиалковая рубашка, которая, несмотря на нежный оттенок, совсем не кажется женской. Едва ступив на порог безобидного вида здания частного клуба, она чувствует запах одеколона «Армани».

— Синьорина Росселли, спасибо, что пришли, — приветствует ее он.

— Зовите меня Валентина, — отвечает она, чувствуя себя неловко от столь формального обращения.

— Леонардо, — улыбается он в ответ и жмет ей руку.

Они идут по длинному коридору, который освещен приглушенным светом, струящимся из бра. Светильники укреплены на стенах, выложенных блестящей черной плиткой. Валентина готова к тому, что в любую минуту ее могут ввести в какой-нибудь мрачный подвал с инструментами для пыток, но, когда он наконец приводит ее в комнату в конце коридора, она чувствует даже некоторое разочарование. Мягкий свет, большой кремовый диван, ковер такого же цвета. И ни хлыстов, ни цепей.

Предложив сесть, Леонардо снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Фиалковая рубашка из мягкого гладкого хлопка прекрасно сидит на хорошо сложенном теле. Расстегнуты две пуговицы — не слишком много и не слишком мало. Он достает бутылку белого вина из холодильника, стоящего в углу комнаты.

— Должен сказать, меня восхитила серия ваших эротических автопортретов, сделанных на канале в Венеции, — говорит он, разливая вино.

Валентина застывает в изумлении. А этот синьор Соррентино, как видно, привык брать быка за рога. Она представляет себе, как он рассматривает фото ее незащищенного тела. У нее появляется ощущение, что он видел ее всю, хоть она и знает, что этого не могло быть.

— Где вы их увидели? — спрашивает она. — Они нигде не публиковались и не выставлялись. Даже в Интернете.

— Простите, но мы, кажется, условились, что я не буду вам этого говорить, Валентина.

— Это Стефано Линарди? Он сделал вам копию с моей флэшки? — не отступает Валентина. Она понимает, что слишком настойчива, возможно, груба, но ей всегда претили светские любезности. Леонардо в ответ только приподнимает бровь.

— Он сказал, что это порно, а не искусство, — сообщает она.

— На мой взгляд, это ни то, ни другое, — говорит Леонардо. — Я бы назвал это эротическим повествованием. Вы своими образами ведете эротический рассказ.

Он замолкает, чтобы отпить вина.

— Знаете, я и в ваших модных фотографиях замечал это ваше умение выстраивать сцену. Поэтому и хотел, чтобы вы занялись нашим проектом. Здесь очень важно подобрать правильные оттенки.

— Но зачем вам вообще понадобились фотографии?

— По правде говоря, это была не моя идея, — признается Леонардо. — На меня вышел некто, желающий сохранить анонимность. Этот человек хочет издать книгу эротических и художественных фотографий на тему садомазохизма. Есть также возможность организовать выставку.

«Что в садомазохизме может быть художественного? » — проносится в голове Валентины.

Правильно расценив ее молчание, Леонардо говорит:

— Уверяю вас, Валентина, садомазохизм может быть красивым и привлекательным.

— Я таким никогда не занималась, — признается Валентина, стараясь не выдать смущения.

— Именно поэтому я и обратился к вам. Вы — объективный наблюдатель. По крайней мере я надеюсь, что объективный. Если считаете садомазохизм, э-э-э, нездоровым извращением, я думаю, нам не стоит начинать это сотрудничество. Ради вашего же блага.

Валентина задумывается. Делает глоток вина, глядя на Леонардо из-под опущенных ресниц. Он — само благообразие. Невольно приходит мысль: «А когда Леонардо занимается этим, он господин или раб? » Как-то невозможно представить, чтобы он делал что-то слишком жестокое. Как и в случае со старыми негативами Тео, ее охватывает неодолимое любопытство. Она понимает, что не сможет отказаться.

— Нет, конечно же, я не считаю это нездоровым. Если честно, я сгораю от любопытства, — признается она.

Леонардо снова улыбается. У него широкая, ослепительная улыбка. Валентина не может ответить ему тем же, и ей кажется, что со стороны она теперь и вовсе выглядит угрюмой как сыч. Он наклоняет голову набок, удивленно глядя на ее кислое выражение, и улыбка постепенно сходит с его лица.

— Что ж, хорошо, — говорит он, вставая и снова переходя на формальный тон. — Позвольте сперва показать вам наше заведение, чтобы вы могли начать генерировать идеи. Вам предоставляется полная свобода. Большинство наших клиентов согласны, чтобы их фотографировали, так что можете наблюдать, слушать и просто фиксировать, что происходит, а можете моделировать собственные сцены, если хотите. — Он замолкает и снова улыбается, на сей раз лукаво. — Вам это может понравиться.

Валентина все так же не отвечает на улыбку Леонардо.

— Может быть, — холодно произносит она, но чувствует, что под кожаной курткой ее охватывает жар. Моделировать собственные сцены? Идея кажется ей соблазнительно эротичной. Можно будет в эти чувственные декорации привнести свою страсть к деталям и театральности. От открывающихся возможностей кружится голова.

— Помните, Валентина, — продолжает Леонардо, — я не хочу порнографии. Это может сделать любой человек с улицы. Мне нужно искусство. Поэтому мы выбрали вас. Нам необходим эротизм.

— Я понимаю, — говорит Валентина, выходит с Леонардо из комнаты и следует за ним дальше по черному мраморному коридору. Он ведет ее к началу лестницы, тоже из черного мрамора, и поворачивается к ней.

— Сейчас здесь никого нет, — поясняет он. — Еще слишком рано, но я покажу вам одну из комнат, которые используют наши клиенты. Если вы готовы, конечно.

Она кивает и спускается с ним по лестнице. Свет с каждым шагом тускнеет, и по ее спине пробегает холодок. Она ненавидит темные, закрытые помещения. Лестница выходит в небольшой овальный коридор с тремя дверьми. Единственная лампа наполняет пространство мутным светом.

— Итак, Валентина, — Леонардо указывает по очереди на двери, — эти двери ведут к, так сказать, разным уровням опытности. За деревянной находится комната, в которой больше удовольствия, чем боли. За кожаной — больше боли, чем удовольствия.

Валентина нервно проглатывает ком в горле. В чем разница? Боль какой силы позволяет испытывать удовольствие?

— А это, — он подходит к двери из полированной стали, мерцающей в полутемном коридоре, — это Темная Комната. — Он прижимает к двери ладонь, оборачивается и торжествующе глядит на Валентину. Она сразу понимает: он — господин, в этом нет никаких сомнений.

Она отводит взгляд от Леонардо и смотрит на металлическую дверь.

— Что происходит в Темной Комнате? — произносит она тихо, почти шепотом.

Леонардо делает шаг в ее сторону. Он так близко, что ей в нос бьет запах его «Армани».

— В Темной Комнате царит страх, Валентина, потому что, как следует из ее названия, там темно. Там вы не увидите ничего, даже собственных рук.

— Тогда зачем туда заходить? — Голос ее становится еще тише.

В глазах Леонардо загораются хищные огоньки.

— Именно затем, что, благодаря страху, можно испытать такие сексуальные ощущения, которых другим способом не достичь.

Валентина не шевелится. Она понимает, этот человек ждет, что она как-то отреагирует, рассмеется, например, или вскрикнет. Или даже убежит по лестнице. Но она этого не сделает.

— Понятно, — невозмутимо говорит она. — Но, я полагаю, мне эта комната не пригодится, раз там так темно. Я не могу фотографировать в темноте.

Леонардо кивает, губы его растягиваются в ленивой улыбке.

— Совершенно верно. Вам незачем заходить в Темную Комнату… Если, конечно, вы сами не хотите…

Валентина перебивает его:

— Не могли бы вы показать мне остальные комнаты? Боюсь, что у меня не так много времени.

Улыбка Леонардо становится шире. Он знает: она лжет. Он уже ее раскусил. Она боится Темной Комнаты.

— Хорошо, — говорит он и идет открывать деревянную дверь. — Эту комнату мы называем Атлантида. Надеюсь, когда увидите все сами, вы поймете, почему именно так.

Валентина задерживается на пороге. Она смотрит на руку Леонардо, на его пальцы с хорошим маникюром, медленно поворачивающие ручку. Сердце колотится так, что, похоже, еще немного и оно выпрыгнет из груди. Ей кажется: если сейчас она войдет в эту комнату, жизнь уже не будет такой, как прежде. Это ее личный выбор, она не советуется с любовником, но, делая шаг вперед, слышит мягкий американский выговор Тео: «Умничка! Вот это моя неустрашимая Валентина».

   

   

Белль

   

Стук в дверь. Белль осматривает себя в зеркало. Расправляет платье, руки мягко скользят по черному шелку. Это один из нарядов горничной, которые Белль перешила для себя. Ей нравится шить, сидя на маленьком балкончике под венецианским солнцем и слушая, как сосед играет Баха на клавесине. Дома ей не разрешается заниматься подобной работой, но она любит рукодельничать и с огромным удовольствием приспособила платье Пины для нужд своего клиента. Короткое черное платьице едва прикрывает ягодицы и доходит как раз до линии чулок, которые, разумеется, украшены белыми кружевными подвязками. Поверх платья надет накрахмаленный белый фартук, а коротко остриженные черные волосы венчает белый чепец. Русский снова стучится. «О, сегодня он нетерпелив», — думает Белль, берет веничек для пыли и идет открывать.

— Добрый день, господин. — Она уважительно кланяется, когда русский клиент размашисто проходит в комнату.

— Здравствуй, Катя, — произносит он со строгим видом. — Почему ты так долго не открывала?

— Прошу прощения, господин, я открыла так скоро, как смогла.

— Но недостаточно быстро, Катя, — отвечает он, пронзая ее стальным взглядом, от которого ее сердце бьется сильнее. — Придется тебя наказать.

— Да, господин.

— Знаешь, за что?

— За то, что я не выполнила ваше приказание.

— Верно, Катя. В прошлый раз я велел тебе открывать дверь, как только постучу. Сегодня мне пришлось стучать дважды.

Русский вытягивает руки, ожидая, что она снимет с него пальто. Он пахнет табаком и сандалом. Опьяняющая смесь. Он вручает ей шляпу и перчатки, и она аккуратно кладет их на столик. В правой руке у него небольшая трость — стек, — которой он похлопывает по левой ладони. От вида русского внутри у Белль все сжимается.

Она идет в спальню. Клиент следует за ней, приподнимая стеком край ее платья, чтобы видеть ягодицы.

— Рад, что ты следуешь моим указаниям и обходишься без нижнего белья.

Белль замечает: он разговаривает с ней привычным для него формальным тоном. Она чувствует: он ведет кончиком стека по ее коже и легонько хлопает по ногам. Она вскрикивает от страха и возбуждения.

— Держи себя в руках, Катя. Наказание нужно переносить со смирением.

— Да, господин, — отвечает Белль и виновато опускает глаза.

Он садится на кровать и кладет стек рядом с собой. Потом манит ее пальцем к себе.

Теперь она стоит прямо перед ним. Она чувствует, что ее соски в предвкушении торчат сквозь дешевый искусственный шелк униформы горничной. Голос русского делается на октаву ниже.

— Итак, Катя, расскажи, кто ты.

— Я служанка и выполняю ваши указания.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я хочу, чтобы вы отшлепали меня. Прошу вас, господин.

Русский хватает ее за руку и с силой швыряет себе на колени. Дыхание Белль становится частым и неглубоким. Они это уже делали раньше, и все равно каждый раз ее охватывает трепет. Она не понимает почему. Когда ее бьет муж, это совершенно точно не доставляет ей удовольствия. Она испытывает только унижение и злость. Но вот когда ее шлепает русский, это ее странным образом возбуждает. Наверное, дело в том, что это происходит по ее воле. Она знает: ей достаточно остановить русского, и он послушается. В любое время она может прекратить их небольшой спектакль, но ей этого не хочется. Кожу покалывает от предвкушения. Она грудью ощущает его эрекцию.

Русский задирает ее платье, оголяя ягодицы. Мнет их руками. Пустит ли он в ход стек? Тонкая палочка с петлей на конце лежит рядом на кровати. Все ее чувства напряжены, и, когда его ладонь с громким хлопком опускается на ее обнаженную плоть, чувственная волна от шлепка пробегает по всему телу. Немного больно, но терпимо. Она знает, что это распаляет русского, а за наказанием последует нечто необычайно приятное. Он шлепает ее еще и еще, тело как будто загорается и оживает. Пять-шесть шлепков, и он останавливается. Она слышит, как тяжело он дышит, охваченный желанием, когда ставит ее ровно.

— Хорошая девочка, — говорит он, поглаживая ее между ног. — Что ты хочешь, чтобы я сделал теперь, Катя? — спрашивает он. Его короткая бородка щекочет ей подбородок, а лицо теперь кажется добродушным. Белль опускает руку и трогает его затвердевший пенис, который оттопыривает фланелевые брюки.

— Я хочу, чтобы вы показали, кто хозяин. — Она одаривает его своей самой милой улыбкой и невинно таращит глаза.

 

Белль стоит на четвереньках и смотрит на узор персидского ковра. Платье и фартук лежат рядом, но чулки и чепец все еще на ней. Русский толчком входит в нее с тихим стоном, берется за ее грудь и сразу же начинает бить бедрами с такой силой, что она чуть не падает на ковер. Она любит этот животный секс с русским. Эту разницу между его холодной аристократической внешностью и дикой страстью, которая охватывает его, когда он оказывается в ней. Взяв ее обеими руками за талию, он бьется об нее все сильнее и сильнее. Белль закрывает глаза и сливается с ним в этом диком неистовстве. Она — Катя, его маленькая русская служанка, рабыня, которая сделает для него всё, потому что он заботится о ней и будет заботиться всегда. Она любит эту фантазию, несмотря на то, что ненавидит узы, связывающие ее с мужем. Этому противоречию нет объяснения.

— Катя, милая моя! — кричит он по-русски, когда наконец кончает, и это ощущение настолько головокружительное, что она тоже испытывает оргазм. Они вместе валятся на персидский ковер, их тела блестят от пота, русский скатывается с ее спины и ложится рядом.

Белль поворачивается к нему. Теперь он совершенно другой человек. Слезы струятся по его щекам. На лице — полное опустошение.

— О, Игорь, дорогой, — говорит она, обнимая его.

Он прижимается мокрой щекой к ее обнаженной груди. Она гладит его по волосам и смотрит на покрытое шрамами тело, на спину в красных рубцах, оставшихся в память о сибирской каторге. Несмотря на аристократическую внешность, Игорь был революционером, товарищем Ленина. То, как этот непримиримый коммунист любил играть в хозяина и повелителя, могло бы показаться забавным, если бы Игорь не был столь трагической фигурой. Ему пришлось бежать из России после того, как Ленин умер и на смену ему пришел Сталин. Он пытался препятствовать приходу Сталина к власти, и теперь за ним охотились. Белль заставила себя жалеть его, и никогда не задавала вопросов о том, кем он был до революции, был ли он одним из тех русских солдат, которые огнем проложили себе дорогу в ее родную страну в тот год, когда она вышла замуж. Ведь это было так давно.

Она обнимает Игоря, пока он не перестает плакать. Такое бурное проявление чувств как будто очищает ее.

— Кто такая Катя? — осторожно спрашивает она.

Игорь вздыхает, поворачивается и смотрит на нее печальными покрасневшими глазами.

— Несмотря на мое революционное прошлое, Белль, я не из рабочих. Вырос в богатой буржуазной семье. У нас была служанка, и ее звали Катя.

Он тяжко вздыхает и встает. Она садится на ковер и смотрит на его узкую бледную спину. Он напоминает ей цаплю, одинокую фигуру, отрешенно наблюдающую за тем, как жизнь протекает мимо.

— Я любил Катю. — Он роняет голову на руки и сжимает кулаки.

— Что произошло, Игорь? — Русский явно страдает, но она чувствует, что ему нужно выговориться.

Он резко поворачивается к ней. В глазах его все еще стоят слезы, но страсть пламенеет в них голубыми языками огня.

— Она умерла. Из-за меня. Я должен был ее спасти. Она была такой преданной… такой невинной… Милой…

Белль встает и подходит к Игорю. Обнимает его за талию. Теперь, когда волна страсти прошла, их нагота выглядит чистой и естественной. Он кладет голову ей на плечо.

— Я оставил ее, думая, что там ей будет безопаснее, но оказалось… Моя семья спаслась, а Катя нет. Я приказывал ей ехать с ними, когда придет время, но, как видно, она отказалась. Все остальные уехали, но она ждала меня, а в город вошли белые. Они меня искали.

— О, Игорь! — Белль крепко обнимает его. Он поднимает голову и заглядывает ей в глаза. Она видит муку, которой полон его взор.

— Милая Белль, спасибо за понимание.

Она сжимает его руку.

— Ты найдешь любовь снова, Игорь.

— Ты в это веришь, Белль? — безнадежно спрашивает он.

Она пытается слушать свое сердце. Странно, но где-то в душе она даже почти завидует ему. По крайней мере он знает, что такое любовь. Белль произносит про себя молитву.

— Да, я верю, что каждый из нас в своей жизни рано или поздно познает истинную любовь. Если мы теряем ее, наши сердца, невзирая на потерю, остаются открытыми, мы можем найти любовь снова.

— Каждый из нас! — Он печально улыбается. — Даже Сталин? Или Муссолини?

— Да, даже они. — Она улыбается ему и чепцом нежно вытирает его лицо. — Так устроен человек.

   

   

Валентина

   

Когда Валентина входит в то, что Леонардо называет Атлантидой, перед ней предстает вполне безмятежная картина, совершенно не похожая на логово порока, которое ей представлялось. Лазурные стены, беломраморный пол. Посреди комнаты стоит крепкий черный стол, под ним — большой голубой пушистый ковер, покрывающий почти весь пол. Окон нет, только большой стеклянный люк в потолке, через который льется золотистый свет, как будто на улице день, хотя Валентина знает, что сейчас темно. Кроме прочей мебели, в комнате есть кровать из кованого железа. Потолок поддерживают массивные деревянные балки, выкрашенные в белый цвет. Общее впечатление от помещения таково: все ярко и минималистично, как в выставочном зале «ИКЕА».

— Итак, Валентина, — говорит Леонардо, — позвольте, я расскажу вам, для чего используется комната Атлантида. — Он подходит к столу и садится на него, несколько вызывающе расставив ноги.

Валентина изо всех сил старается не смотреть на его промежность, поэтому отводит взгляд к световому люку.

— Мне казалось, здесь должно быть темнее, — замечает она.

— Некоторые наши клиенты не любят темноту, — говорит Леонардо. — Им хочется воплощать свои фантазии в обычном месте, похожем на те, где они обычно бывают. В связи с этим Атлантиду мы называем дневной комнатой, или комнатой легкого подчинения.

Он выдвигает несколько ящиков в черном столе и жестом приглашает ее подойти посмотреть.

— Здесь, например, целый набор вещей, которые господин или госпожа может использовать, общаясь с рабом.

В первом из ящиков Валентина видит кучу электрических секс-игрушек, в основном вибраторов, но их разнообразие ошеломляет: маленькие розовые массажеры клитора, элегантные вибраторы среднего размера, выпуклые в разных местах для различного рода стимуляций, полноразмерные вибраторы двойного действия. Один настолько огромен, что ей становится страшно. Каково почувствовать это внутри себя? От такой мысли по телу проходит дрожь. Почти во всех аксессуарах она узнает шведскую марку «ЛЕЛО». Обтекаемые формы, стильный дизайн не оставляют ее художественный вкус равнодушным. Они больше похожи на произведения искусства, нежели на инструменты страсти. Она представляет себе, какой восторженный визг поднялся бы, если б здесь была Антонелла. Подруга наверняка бросилась бы исследовать содержимое ящика. Валентина берет предмет, который заинтересовал ее дизайном, — черное овальное устройство, открытое на одном конце в форме круга. Леонардо тоже запускает руку в ящик, едва заметно скользнув по ее запястью, отчего у нее невольно перехватывает дыхание.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.