Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Annotation 8 страница



 В бунгало теперь вечно царили суета и толчея, словно приехали не два человека, а двадцать. Лидия чувствовала, как кипучая энергия гостей наводит порядок в мыслях и несет вперед, словно волна щепку. Здорово, что в доме появился ребенок! Благодаря удивительному мастеру Тобиасу Шрёдеру жизнь снова вошла в нормальное русло. Лидия периодически напоминала себе: ручки горячих сковородок и носик чайника нужно отодвигать подальше от мальчика, а чашки и стаканы — подальше от края стола; и не забывать ставить каминную решетку, хотя Тоби был не из тех детей, которые носятся по дому и играют со спичками и ножом. Увидишь такого ребенка однажды и запомнишь на всю жизнь: слишком миловидный для мальчика и немного не от мира сего — настоящий ангелочек! Лидия решила, что Тоби нужны солнце и пудинги, пусть хоть немного окрепнет, не то димчёрчские ветра его с ног собьют. А как он разговаривает — и комплименты делает, и мысли высказывает, — по мнению Лидии, для семилетнего не слишком подходящие. Вопреки бесчисленным привилегиям у Тоби явно не было настоящего детства. Мальчик любил Элизабет — это сомнений не вызывало. Сама Элизабет была по-прежнему нерешительной и задумчивой. Довольно высокая, пополневшая, она носила яркие экзотические наряды — Лидия видела такие только в журналах — и коротко постриглась. Еще она курила, как Вера, Рейчел и многие другие женщины. Почему-то это считалось признаком стиля и женственности, хотя Лидия не понимала, что хорошего глотать дым. Неужели мало его на кухне или у камина с сырыми дровами? В первый вечер Элизабет казалась почти прежней. После ужина Вера заварила чай, Тоби устроился на коленях Элизабет, а Рейчел и Лидия пели ему песенки: Для свадьбы нужна карета,
 Велосипед ни к чему.
 Придется тебе кататься
 На нем одному.
 
 — Странная песенка! — покачал головой Тоби. — Элизабет, а почему для свадьбы нужна карета? Элизабет тоже запела: Когда мечты мои свершатся и минет долгая ночь?
 Когда по долгой дороге уйдем мы с тобою прочь?
 
 Элизабет уложила Тоби, и вскоре девушки пошли спать сами. Рейчел и Элизабет хихикали, совсем как в детстве. Их голоса отпугивали чудищ, которые пробирались в душу Лидии, едва она гасила свет. Порой чудища не отступали, даже когда она, отстранившись от стона моря, шепота гальки и жирного дегтя пустоты за окном, разговаривала с Лемюэлем. Но в тот вечер тоненькая ниточка девичьих голосов держала Лидию, как спасательный круг, пока она, впервые за несколько месяцев, спокойно не заснула. Лидия проснулась под крики чаек. Завтрак, сегодня в кои веки нужно готовить завтрак! Достать бекон, надрезать сосиски, вытереть шампиньоны жестким льняным полотенцем, которое счистит грязь, не повредив кожицу. Элизабет вызвалась помогать, и Лидия обрадовалась: наконец-то они поговорят по душам. К тому же хотелось дать девушке пару советов, как воспитывать маленького Тоби. Увы, утром глаза Элизабет уже не блестели от счастья. Что-то ее мучило.
 Дети визжат, собака лает, чайки галдят — звуки резкие, словно из радиоприемника, а всему виной кентский ветер, прижимающий волосы к ушам. Порой ветер доносит запах водорослей и гнилой рыбы, но в основном воздух не пахнет ничем и шипит в голове Элизабет, как минеральная вода. В песке столько красок! Элизабет зачерпывает целую горсть и перебирает влажные песчинки — попадаются черные и фиолетовые, белые и розовые. Нет только желтых, вот в чем загадка, а полоса пляжа соломенная. Небо белое, а вода ушла так далеко, что немощные волны едва колышут пену последнего прибоя. На море полный штиль. От пляжа тянется зеленоватый ил, а за ним до самого французского берега бурая гладь воды. Где волны, где неистовая страсть моря? Элизабет хочет увидеть белые барашки, шторм — такой же, какой бушует в ее душе. Карен встретила Майкла в Париже, и они вместе отправились в Мюнхен. Что в этом такого? Но почему она не написала? В открытке из Парижа и последующих письмах об этом ни слова. Тоби хочет налить воду в ведро, которое дала бабушка Лидия, и Элизабет, отряхнув ладони, ведет его к морю. Песок под ногами сперва мягкий, затем плотный, пружинящий. Тоби шагает осторожно, боясь наступить на червей, водоросли или обломок крабьей клешни. Элизабет приподнимает подол, но юбка уже намокла и липнет к ногам. Они бредут против ветра, но море все так же далеко, хотя бунгало уже превратились в кубики, а люди — в разноцветные точки на далекой полосе берега. Тоби смотрит в пустоту и дрожит. Наконец они по щиколотку в воде. Море такое тихое, что не поймешь, где оно начинается. Тоби волочит ведро по дну и вместе с водой зачерпывает крошечных полупрозрачных крабов с выпученными глазами. Мальчик испуганно вскрикивает и отшвыривает ведро. — Правильно, морские жители должны жить в море, — говорит Элизабет, поднимает подол еще выше и идет за ведром. Теперь Тоби роется в песке, а Элизабет сидит рядом и наблюдает. У мальчика нет координации. Он не может ровно держать лопатку, и песок то и дело просыпается. Соорудить окруженный рвом замок он тоже не может — получается канава и кривая гора песка. Замок, ров, лопатка… Тогда все и началось. Или даже раньше. Карен шесть лет. Она в коротких белых шароварах, матроске и панаме. Жара, выгоревшее добела небо, золотисто-рыжий песок. На маме платье в цветочек и темные очки. Она вяжет, удобно устроившись в шезлонге. Папа подставляет лицо солнцу. У него на груди лежит раскрытая книга, но он не читает и не дремлет, потому что Карен то и дело просит на нее посмотреть. Карен сидит на корточках, острые коленки торчат в разные стороны, — ни дать ни взять кузнечик. Худенькие ножки потемнели от загара. Карен дразнит четырехлетнюю Элизабет поросенком, мол, она такая же толстая и розовая. Элизабет на солнце обгорает, да еще режет пятки об острый мусор в песке. Они вместе вырыли ров и, когда начнется прилив, встанут на кучу песка, ведь это их замок! Вода наполнит ров, потом перельется, и они с Карен попадут в открытый океан. Стены замка обрушатся, башни с бумажными флагами осядут, и сестры завизжат от ужаса, хотя воды по щиколотку, они могут выбраться на берег в любую секунду. Их не бросят на произвол судьбы: папа закатает брюки и прошагает к разрушенному замку. Он скажет, что Карен выберется сама, вон ножки какие длинные, а маленькую Элизабет посадит на плечи. Папу ее спасет. Но до этого еще далеко. Пока они роют ров и кидают в кучу песок для замка. Можно не разговаривать, потому что план у них уже есть: Карен роет с одной стороны, Элизабет — с другой. А вот и прилив! Шезлонги отодвигают подальше от воды, и мама вновь берется за вязанье. Папа стоит заложив руки в карманы, ветер треплет штанины его летних брюк. Прилив несет белые шапки пены. Девочки влезают на замок, и Карен обнимает сестру за плечи. Обе дрожат, с нетерпением ожидая штурма. Вода подбирается, отступает, лижет стену замка, уходит. Сейчас их зальет! Пена летит в ров, коварные волны огибают стены, смыкаются и окружают сестер. Начало положено, теперь море не остановится, оно уже почувствовало свою силу. Сестры визжат, жмутся друг к другу, топчут развалины замка. Не только шаровары, но и панамы промокли насквозь. Сейчас замок рухнет и они вместе утонут. Вдруг Карен начинает визжать по-другому, громче и жалобнее. Она отталкивает Элизабет, та в воде по колено. Карен с криком отдергивает ногу. Наверное, наступила на ракушку, или на камешек, или на стекло, или, или, или… Карен стоит на одной ноге и плачет. К ним идет папа: четыре шага — и он на месте. «Понеси меня! — просит Карен, подняв руки. — Я пальчик о ее лопатку порезала! » Она пронзает сестренку ледяным взглядом. Папа сажает Карен на плечи и уносит на берег. Элизабет остается одна, а коварное море засасывает ее ножки, толкает коленки, зная, что девочку никто не видит и не спасет. Замок почти разрушен, и Элизабет сковывает самый настоящий, неподдельный страх. Сейчас она утонет, и не понарошку: папа рассекает волны, но за ним ей не поспеть. Карен следит за ней из-за папиного плеча и ухмыляется.
 Ничего серьезного не случилось. Они выбираются из моря, пальчик Карен болит куда меньше, родители складывают шезлонги и уводят девочек домой. Ничего серьезного, однако что-то все-таки случилось, но было забыто — или же усвоено. И такое бывало не единожды — мгновения, которые Элизабет не может предвидеть и предотвратить, когда Карен решает доказать, что последнее слово всегда за ней. Она ставит сестру на место, хотя та даже не представляет, чем провинилась. Ничего серьезного и на сей раз. Карен встретила Майкла в Париже, и они вместе отправились в Мюнхен. Что в этом такого? Элизабет разминает влажный песок. День кажется бесконечным. Но ведь Карен выходит за Артура Ландау, а о встрече с Майклом не написала, потому что попросту о ней забыла. Окажись она сейчас рядом, наверняка засмеялась бы и сказала, что Майкл — лишь старый лондонский знакомый. Элизабет мнит невесть что, раздувает из мухи слона. Мысль вроде бы правильная, но ее вытесняет другая: Карен промолчала нарочно, и это молчание равноценно лжи, предательству, смысл которого Элизабет не может ухватить, смысл просачивается сквозь пальцы, как песок.
 Через пять месяцев после приезда в Мюнхен Карен кое-как объяснялась по-немецки. — Karte, Хеде! Карту Мюнхена, bitte! — попросила она, обращаясь к широкой спине и белокурым, свернутым ракушками косам Хеде. Хеде убирала одежду и даже бровью не повела: солидной даме с такой солидной прической суетиться не пристало. Наконец Хеде выпрямилась, потерла спину и вздохнула. Вышитые на корсаже альпийские цветы поднялись и опустились. — Я нести карту? — переспросила она. Лицо Хеде было гладким, как яйцо, пухлые щеки покраснели от натуги, а в васильковых глазах отражалась Карен на подушках. — Fund, Хеде. Karte! — повторила Карен. — Ну быстро, быстро! Хеде уже немного понимала ломаный немецкий тощей фройляйн. Она наполнила ванну, приготовила одежду Карен, затем принесла ей завтрак и атлас мира. — Хеде, здесь же нет улиц! Я просила карту Мюнхена. Да ну тебя! Не в силах попросить то, что нужно, Карен казалась себе грудным ребенком. Давным-давно ее мир состоял из вещей, которые она не могла назвать, и ощущений, которые не могла выразить. Когда твоя речь кажется другим бессмыслицей и, сколько ни шуми, никто тебя не понимает, тебе совсем одиноко. Неудивительно, что младенцы вечно плачут. Один Артур ее понимал и учил укрощать трудные, ломающие язык слова. Haarburste — щетка для волос, Bustenhalter — бюстгальтер, Lippenstift — губная помада. По утрам Карен не видела никого, кроме Хеде. Папа Ландау уходил на работу в шесть, а мама Ландау спускалась на первый этаж лишь к обеду. Скоро Карен и Артур переедут в собственный дом, который папа Ландау дарит им на свадьбу. Его уже обставляют мебелью: темное дерево, тяжелые кружевные гардины, хрустальные люстры — их дом будет маленькой копией этого дома. Карен от всех хозяйственных забот отгородили. Месяц назад все ужасно всполошились: силы Карен таяли на глазах, живот и лодыжки опухли, чего прежде никогда не случалось. Доктор Хартог говорил по-английски. Ему Карен объяснила, что дело наверняка в ревматической лихорадке, которую она перенесла в десять лет. Потом появились другие симптомы, а вчера доктор развеял последние сомнения и сказал маме и папе Ландау, что Карен больше нельзя работать, а после обеда крайне желательно отдыхать. Артуру новость еще не сообщили. Вчера он опять не ночевал дома. Сегодня она разыщет ресторан, где Артур встречается с друзьями, и сделает ему сюрприз, не один, а сразу два. Занятый разговором, Артур сразу ее не узнает, потому что она сделает высокую прическу, наденет новое платье и встанет против света. Артур поднимется, чтобы ее поцеловать, обнимет за талию и представит друзьям как свою невесту, свою Verlobte. А потом она скажет ему, что беременна. Карен улыбнулась своему отражению, нахмурилась, облизала губы и вытащила шпильки из прически, которая показалась слишком строгой. Господи, да у нее руки дрожат! Карен не ожидала, что так полюбит Артура Ландау, она ведь в жизни по парням не сохла, а тут сплошные нервы и переживания. Артур так часто где-то пропадал, что Карен нервничала и, даже ненадолго отвлекаясь, краем уха слушала, не загудит ли на подъездной аллее машина. Когда Артур был дома, рядом с ней, Карен все равно нервничала, потому что до этого слишком скучала. Не успевала она насмотреться, налюбоваться, насытиться, как он снова уезжал. Днем Артур отсутствовал почти всегда, а частенько и ночью. «Ради великого дела жертвы неизбежны», — часто повторял он. Интересно, что это за дело? Впрочем, Карен должна доверять Артуру, он работает во имя их будущего и будущего Германии. Карен это понимала, в отличие от папы Ландау, с которым Артур спорил почти каждый вечер за ужином. Суть разногласий Карен не улавливала, но Артур постоянно срывался на крик и стучал кулаком по столу. Если бы Карен не знала, как Артур ее любит, она бы подумала, что он злится и на нее. Любовью Артур занимался так, будто на ее теле вымещал злость. Потом он засыпал на смятых, мокрых от пота простынях, а у Карен после садистских упражнений ныли руки и ноги. Она чувствовала себя истерзанной тряпичной куклой и едва не плакала. Утром Артур нежно касался следов своей дикой страсти и просил прощения. Он гладил лицо Карен, целовал в губы, потом укладывал ее, как морскую звезду, и покрывал поцелуями ее синяки, грудь и ноющий живот. Карен чувствовала: Артур забирает половину ее боли себе. Когда Артур отсутствовал по две-три ночи подряд, Карен напоминала себе, как сильно она ему нужна. После ее приезда в Мюнхен он изменился, хотя, вероятно, все шло своим чередом: безудержная страсть перерастала в нечто иное. В Лондоне Артур был пьян и одурманен любовью, а сейчас в его глазах читались другие мысли. Он смотрел на нее как через стекло. Тем не менее Ландау готовились к свадьбе — значит, наверное, волноваться не о чем. Машина везла ее по окраинам, мимо больших домов с деревянными ставнями, чугунными воротами и старыми, почерневшими елями во дворах, затем свернула к центру. Когда проезжали вокзал, Карен подумала о Майкле. Странно, что он больше не появлялся. Артур сказал, что заглянул в гостиницу, но Майкл Росс уже уехал, оставив в номере картину, свернутую рулоном. «Пусть будет у тебя, — сказал Артур. — Он ведь твой друг. Хорошая картина, красивая девушка. Полненькая, явно не ты». Итак, девушка в летнем платье придерживала шляпу, а ветер развевал ее длинные волосы. Нежное лицо скрывала густая тень, но Карен тотчас узнала Элизабет. Картина лишний раз доказывала, что Майклу незачем возвращаться в Англию. Любовь любовью, но таким, как Артур, Майклу никогда не стать. Элизабет нужен заботливый муж. Если прозябаешь в бедности, никакая страсть не поможет. Хватит с них обеих Кэтфорда. Однако сочные краски, поза Элизабет, ее волосы, пламенем летящие по ветру вскрыли невидимую рану, и Карен ощутила, что часть ее души умирает. Она стосковалась по Элизабет или по чувству, с которым написали эту картину? Так или иначе, смотреть на картину было выше сил, и Карен убрала ее в шкаф. Машина остановилась у Хофгартена. Ресторан, где Артур встречался с друзьями, был через дорогу, так что карта не понадобилась. Едва Карен открыла дверь, на нее обрушилась духота. К потолку неслись крики и взрывы смеха. Посетители стояли у накрытых к обеду столов. Карен протискивалась между стульями, просила посторониться, но ее либо игнорировали, либо не слышали. На тарелках высились горы мяса, от пустых пахло жиром. Табачный дым набился в ноздри и в рот. Как неловко не знать, куда идешь, бестолково кружить по обеденному залу, прося одних и тех же людей посторониться! Все видели, что Карен одна. Две женщины с ярко-красной помадой на губах оглядели ее с ног до головы и усмехнулись. Какие-то мужчины стояли, скрестив руки на груди, и не желали двигаться, так что Карен пришлось протискиваться между ними. Вот они подняли руки и зажали ее внушительными животами. В бархатном пальто Карен потела. Потом она увидела Артура. От жары его светлые волосы встали дыбом, как колючки, рубашка расстегнута. Он сидел спиной к стене в большой мужской компании. Они сдвинули несколько столов, но места для кувшинов с пивом, больших кружек, стаканов для шнапса и пустых кофейных чашек едва хватало. Артур рубил воздух руками, вероятно, для пущей выразительности. Потом он засмеялся. Карен стала ждать, когда он повернется и заметит ее. Его сосед чиркнул спичкой, и Артур подался вперед, чтобы прикурить. Его длинные тонкие пальцы переплелись вокруг гладкой мускулистой руки с завернутым рукавом. В полутьме Карен не могла разглядеть второго мужчину, а Артур смотрел на него секунду, две, три, четыре… Смотрел не как через стекло. Карен захотелось уйти. Тут Артур заметил ее и, улыбнувшись, стал выбираться из-за стола. Друзья подталкивали его, кричали, шутили, а на Карен не обращали внимания. Столы ходили ходуном, стаканы качались и выписывали в лужицах спирали. Карен, зажатая в угол, безропотно ждала. Вот Артур подошел, взял ее за руку и сквозь плотную толпу поволок к двери.
 Артур явно ждет объяснения, и Карен выдает его залпом. Получается резко, совсем по-прокурорски. На людной улице она объявляет, что беременна. В глазах Артура мелькает целый калейдоскоп чувств, но разобраться в них Карен не может. Кожа у Артура восковая, будто он ночь не спал. Он пахнет пивом и сигаретами, но его лицо прекрасно, Карен не в силах отвести глаз. Сегодня Артур другой, совершенно удивительный. Артур роняет пиджак на тротуар и целует ее. Тело Карен охватывает усталость — рядом с любимым так всегда. Они не виделись лишь два дня, а ей кажется — целую вечность. Ноги подкашиваются. Карен хочется утонуть в его объятиях, не заниматься любовью, а просто спать. Одинокие дни и ночи выбивают из колеи. Сил нет, и, если бы Артур ее не держал, она бы упала. Голоса прохожих и шум транспорта остаются где-то далеко. Артур снова целует Карен, гладит ее лицо. Ничего серьезного. Артур принадлежит ей и никому другому. Артур ее любит. — Мой малыш, — шепчет он. Пусть мгновенье остановится, вот прямо сейчас, навечно, потому что никогда в жизни она не будет так счастлива.
 Новый дом Артура и Карен в двенадцати милях от Мюнхена. — Так лучше, — накануне переезда заверил Карен папа Ландау. — Друзья останутся в городе, и Артур чаще будет дома. Тебе так лучше. У Артура была машина. В Мюнхен он ездил не реже, чем раньше. Вокруг дома росли ели, и Хеде пугала, что в чаще живет великан-людоед, потому, мол, и птицы не поют. Чужих людоед не любит, так что когда появится малыш, на улицу коляску лучше не вывозить, особенно если родится пухлый белокурый ангелочек. Однажды вечером Артур в кои веки оказался дома, и они с Карен ужинали за большим дубовым столом. Нежное розовое мясо и мягкую желтоватую капусту Хеде подала на дрезденском фарфоре, подарке мамы Ландау. — Хеде говорит, что в здешнем лесу живет великан-людоед и мы должны его бояться. — Карен нежно коснулась руки Артура. Она так радовалась его присутствию, что о еде и не думала. — Ну, у Хеде таких глупых сказок хоть отбавляй! — Артур отрезал от косточки сочную розовато-красную мякоть. Хеде расплылась в улыбке. — Я только сказать ей, надо хорошо смотреть за свой малыш и не ходить в дремучий лес. — Пухлые руки Хеде уперлись в бока, шея покраснела — на кухне всегда было жарко. — Англия тоже иметь такой сказка, как Людоед облизывать губы, ам, ам, ам! В Германия он не влезать в труба, а тихо сидеть на дерево и караулить. — Хеде, ты ее напугаешь, — покачал головой Артур, а когда добавил что-то по-немецки, Хеде захохотала, распахнув рот. — Что такое? — спросила Карен. — Артур, что ты сказал? Артур прожевал, проглотил, улыбнулся: — Неважно.
 Карен думала, что забудет о людоеде, но он прочно засел в ее мыслях. Мама Ландау говорила, что беременность — время тихого блаженства, эдакий закрытый мирок, где тебя ничего не тревожит. Это как наследие Девы Марии, своеобразное воздаяние за то, что случится потом. Потом будет нечто противоположное блаженству, и любая женщина, которая уверяет в обратном, либо сумасшедшая, либо лицемерка. Карен чувствовала нечто противоположное блаженству уже сейчас. Мысли текли вялой бесцветной рекой и перемежались вспышками ужаса, кипевшего в голове, точно каша. Страхи созревали и лопались, отравляя душу ядом. Артура зарежут, застрелят, изобьют. Элизабет ее забыла. Ребенок вырастет убийцей. Лес станет тюрьмой, и Карен никогда-никогда не выберется из Германии. Одинокими ночами, опутанная коконом тишины, она слышала, как людоед вздыхает у стены дома. Он завел привычку стонать в сумерках и укладывался спать, подложив одного волка под голову, другого под колени. Карен знала: ставни нужно держать закрытыми, чтобы людоеда не тревожил даже слабый проблеск света. В полной тьме Карен садилась у окна и смотрела на луну, что плыла сквозь гряду облаков над верхушками елей. Во мраке она выглядывала фары Артуровой машины.
 Однажды утром Карен задала мужу вопрос, который давно ее тревожил: — Кто тот мужчина, который дал тебе прикурить? — Курт, — ответил Артур, отвернулся — и Карен поняла, что не ошиблась. Нет ничего хуже правды, которая должна, просто обязана быть ложью! — Артур, останься дома, пожалуйста! — взмолилась Карен, схватив его за руку. Артур опустился на краешек кровати и усадил Карен на колени, но она чувствовала, что мыслями он уже далеко и мечтает поскорее уйти. Артур рассказывал об успехах партии. Их вождь — замечательный человек и провидец, отдающий Германии всего себя. — На следующих выборах мы непременно добьемся успеха, но для этого нужно много работать. «Ресторанное застолье не слишком напоминало работу», — подумала Карен, но вслух ничего не сказала. — Мы снова сделаем Германию великой. — Артур погладил ее по голове. — Я работаю для тебя и нашего ребенка. Мне пора идти. — Ты уходишь не ради меня, а ради Курта! — выпалила Карен, потому что особого значения это теперь не имело: что-то между ними уже треснуло. Артур поднялся и стряхнул ее с колен. — Прости, милый, прости! Я не хотела тебя обидеть! Карен потянулась к нему, но муж схватил ее за запястье, скрутил его и сжал так, что от боли она осела на пол. Лишь тогда он отшвырнул ее руку, словно мерзость какую-то. Потом взял пиджак. Внезапно страх накрыл Карен с головой: сейчас дверь закроется и она снова останется одна. — Ты никуда не пойдешь, я тебе запрещаю! — заорала она. — Я ношу твоего ребенка! — Ее голос сорвался. — Ты вот-вот станешь моим мужем! — А ты — моей женой, — спокойно отозвался Артур. — И указывать мне не будешь. — Но ведь ты любишь меня! — Карен так и сидела на полу, прижимая к груди горящее запястье. — В Лондоне ты сам так говорил… (Артур уже стоял у двери. ) Я ради тебя сюда приехала! Артур сел на пол рядом с ней, запрокинул голову и закрыл глаза. — Liebling, ты приехала не ради меня. У тебя были свои причины. Карен хотелось сказать, что она изменилась. Что чувство пришло не сразу, но сейчас она любит его больше жизни. — Я думал, что никогда не найду женщину, которую захочу, — проговорил Артур. — Ты нашел ее, нашел! Я тебя люблю. — Карен поцеловала его в холодную щеку. — Ты меня не слушаешь! — Артур взял ее за руку. — Послушай меня. Я никогда не любил ни одну женщину и не думал, что смогу. Но ты, Liebling, меня изменила, и я обрел счастье. Я думал: эта английская девушка — моя жизнь, моя мечта, теперь я такой, как надо. — Видишь? — засмеялась Карен. — Мы созданы друг для друга. Ты тоже это понимаешь. Артур пропустил ее слова мимо ушей. — А потом появился этот англичанин, этот грязный еврей. Откуда он взялся, объясни! Ты ведь ехала сюда, чтобы стать моей женой. Карен удивленно выпрямилась. О Майкле Артур вообще не вспоминал. — Здесь нечего объяснять, — сказала она. — Мы встретились в поезде, только и всего. — Она отвела глаза. — Между нами ничего не было. — Ложь казалась совершенно необходимой. Столько воды утекло, зачем делать Артуру больно? В глазах Артура мелькнул целый калейдоскоп чувств, совсем как в тот день, когда Карен сказала ему, что беременна. Так все это время он думал о той ночи, когда она приехала вместе с Майклом? — Скажи мне правду! — потребовал Артур. — Я сказала, милый, я все сказала! Артур по-прежнему держал ее за руку, перебирал и гладил пальцы. — Понимаешь, я же знаю. Я все знаю. — Он поцеловал ее ладонь, и на миг Карен почудилось, что трещина срастается или начинает срастаться. — Но теперь это уже неважно. — Милый мой, я сделаю тебя счастливым! Артур снова поцеловал ее руку и отпустил. — Пожалуй, нет. Но мы не будем друг друга мучить. Нам с тобой обоим эта свадьба на пользу, Liebling. У тебя — деньги и все, что захочешь. У меня — жена, отец будет доволен. — Он поднялся. — А теперь мне пора. — Нет! — Карен тоже вскочила и, обезумев от паники, толкнула его к стене. — Никуда не пойдешь! — закричала она. — Ты любишь меня и останешься здесь! — Слова понеслись бешеным потоком. Внутри кипит гнев, он растопит ледяную броню Артура. Она снова станет для него первой и единственной, как в Лондоне. — Ты никуда не пойдешь! Я не позволю! Я увезу малыша в Англию! Я расскажу твоему отцу про Курта… Артур размахнулся. Комната перевернулась, и Карен поняла, что лежит на полу и глотает собственную кровь. Целую вечность — а может, пару секунд — Артур смотрел на Карен сверху вниз, а потом встал ей на руки и надавил так, будто впечатывал пальцы в деревянный пол. Артур тяжелый, боль была адская, и Карен завизжала как недорезанный поросенок. Потом Артур отошел. Карен свернулась калачиком, прижав к груди пылающие ладони, и плакала от боли. Шагов она не слышала, а когда открыла глаза, увидела ботинки Артура. Нужно лежать тихо. Лучше не шевелиться. Шелест его дыхания приблизился: Артур наклонился, почти нежно погладил Карен по голове, и ее волосы упали на лицо, испачкались в крови, что текла изо рта. Ботинки прошли к двери, потом шаги на лестнице, а вскоре загудела отъезжающая машина.
 К утру щека посинела, в волосах засохла кровь, рассеченная губа распухла так, что стакан ко рту не поднесешь. На подушке темнели бурые пятна. Накануне Карен не разделась, но, как ни странно, спала крепко. Она добрела до ванной, набрала в таз воды и жадно глотнула. По воде поплыли кровавые сгустки. Чуть позже в дверь постучалась Хеде: — Я заходить, мадам? — Я устала. Я еще посплю, Хеде. — Отдыхать хорошо, мадам, — проговорила Хеде. Что-то в ее голосе подсказало Карен, что служанка все знает. Проснувшись во второй раз, Карен вспомнила, что ей снился дом в Кэтфорде. Элизабет поскользнулась на садовой дорожке и порезала руки. Кровь текла по сестренкиному платью, запачкала носки и туфельки. Во сне Карен плакала, а когда открыла глаза, вспомнила: в тот день руки порезала она, а не Элизабет. «Моя храбрая Кей! — утешал ее папа. — Моя крошка с львиным сердцем! » После папиной смерти Элизабет ела только из ложки Карен, спала только в постели Карен и тенью ходила за ней, словно боялась, что старшая сестра тоже исчезнет. Элизабет часами смотрела на папины ботинки, шляпу на крючке и пыльный стул, но почти улыбалась, когда Карен дурачилась и смешила ее. А мама забывала о горе, лишь когда Карен отвлекала ее дикими выходками. Это было очень давно. Она им больше не нужна. За окном светило солнце. Людоед и его волки наверняка затаились в лощине и щурятся на солнце, но кровь они точно почуяли, поэтому шторы Карен не раздвигала. Мюнхен Милая! У меня совершенно замечательная новость — я знаю, тебе понравится. Ты станешь тетушкой! Доктор все подтвердил, и мы с Артуром поженимся раньше, чем планировали. Мне нельзя толстеть, а то не влезу в платье, которое выбрала вместе с мамой Ландау, но если ребенок родится до свадьбы, скандала не будет. Видимо, немцы не такие чопорные ханжи, как англичане. Папа Ландау дарит нам дом! Я его еще не видела, но он наверняка красивый. Доктор Хартог говорит, мне ни в коем случае нельзя волноваться, поэтому свадьбу планируем скромную. Не беспокойся, он за мной хорошо ухаживает. Странно, что со мной случается столько всего удивительного, да? Я всегда думала, что моя жизнь выйдет скучной и я, вероятно, потихоньку свихнусь, но, похоже, все будет иначе. Элизабет, тебе тоже нужно выйти замуж и родить ребенка. Это такое счастье! Все, о чем беспокоилась мама после папиной смерти, — деньги, ремонт крыши, покупка угля, умасливание лавочников и т. д. — обо всем заботится муж. Впервые в жизни, просыпаясь по утрам, я ни о чем не тревожусь и не грущу. Только вот по тебе соскучилась. Пожалуйста, приезжай со мной повидаться, если сможешь. Если позволишь, я попрошу Артура купить тебе билет. Пожалуйста, приезжай. Карен. Мать Тоби прислала письмо: мистера Шрёдера неожиданно вызвали в Нью-Йорк, а сама она еще месяц поживет со старшими детьми в Италии. Так что если Элизабет не хочет уезжать из Кента, то пусть снимет небольшой коттедж для себя и Тоби. — Вы остаетесь у нас! — категорично заявила Вера. — Места предостаточно, — добавила Рейчел. По ричмондскому дому Шрёдеров Элизабет не скучала и с удовольствием осталась в Кенте. Мысли о Карен по-прежнему причиняли боль. Поначалу ее письма казались радостными, но чем чаще Элизабет их перечитывала, тем более странным и самодовольным представлялся их тон. «У тебя ничего нет, сестричка, — между строк говорила Карен. — У меня есть все, в том числе и Майкл». Зачем Элизабет ехать в Мюнхен? Чтобы Карен злорадствовала? Она отняла даже ненужное, желая доказать, что может. Когда-то Элизабет побежала бы по первому ее зову, но сейчас все изменилось.  17
 

 Пони Тоби Шрёдера держали в солтвудской конюшне в шести милях от Хайта. Когда кузнец приводил его к бунгало, времени на катание почти не оставалось. — Бедный мальчуган наденет свои бриджи и целыми днями ждет, а все впустую. Мы возьмем лошадку к себе! — сказала бабушка Лидия. — Вынесем гладильный каток на улицу, а в пристройке будет стоять конь. — Это не конь, — поправил Тоби, — а помесь аппалузы и дартмурского пони. — Он нам пол испортит! — возмутилась Вера. — Новенький линолеум копытами истопчет! Следы потом не сведешь. — Пони не должен стоять на полу. Ему подстилка нужна, — объяснил Тоби. — Конечно, малыш, мы устроим ему подстилку, — пообещала Лидия. — У нас свободных подстилок нет, — напомнила ей Вера. — Пони не станет ходить на цыпочках и не попросится гулять, когда приспичит. А я не желаю гладить белье под дождем! Элизабет чувствовала, что обстановка накаляется. — Вы очень любезны, но развлечений и так предостаточно: через дорогу пляж, в парке ослики… — Ослики плохо выучены, их даже вперед идти не заставишь! — пожаловался Тоби. — Ничего себе! — воскликнула Вера. — Значит, родители платят деньги, а бедные детишки на ослах назад пятятся. Раньше такого не было! — Я уже все сказала, — заявила Лидия. — Да господи боже, пусть этот пони живет у Эдди, — предложила Рейчел. — Его ферма ближе, чем Солтвуд, и, если Тоби захочет покататься верхом, идти недалеко. — Ну вот, малыш, мы договорились. — улыбнулась бабушка Лидия. — Твой конь будет рядом, Вера сможет гладить белье в пристройке, и все довольны, никто не обижен.
 Солтвудский кузнец привел пони и двух верховых лошадей, молодых кобыл. — Вам нужно сопровождать мальчика, а кому-то еще — вас, — сказал он Элизабет. — Лошади тоже принадлежат мистеру Шрёдеру, так что хоть одного забираете, хоть всех троих — мне без разницы. Лошади и пони стояли на бетонной дорожке, нюхая ноготки и бурачок. У вороных кобыл были абсолютно белые «носочки» и блестящие копыта. Гнедой в яблоках пони смотрел из-под шоколадной челки. На фоне зеленоватого моря и дымчатого неба они казались темными фигурками, приклеенными к выгоревшей фотографии. Все гости были в красных чепраках с золотым галуном. — Какие они нарядные в своих одежках! — восхитилась бабушка Лидия. — Прямо военные в парадных мундирах. — Они и есть военные, — пояснил кузнец. — В шорнклиффских казармах упряжную ликвидировали, говорят, кони теперь не нужны. Вот грянет новая война, тогда спохватятся! — В знак прощания кузнец приподнял фуражку. Кобылки смотрели ему вслед, их черные гривы развевались, как волосы девушек-брюнеток. Со стороны казалось, будто кузнец идет по воде и широко ставит ноги, потому что замочил штанины. Кобылки заржали, но не грубо, а добродушно, даже с нежностью.
 Стоял тихий вечер. Низкое белое небо, неподвижная морская гладь и полное безветрие — как будто весь мир вдруг оказался в четырех стенах. Тоби ехал на пони, а Элизабет и Рейчел вели лошадей по дюнам на ферму Эдди. Рейчел надела свою садовничью форму. — Так просил Эдди, — объяснила она. — Говорит, ему не нравится, что я ухожу домой в платье со следами лап. Его колли меня обожает. Эдди ворчит, что я избалую пса и он не сможет как следует овец стеречь. Элизабет отправилась на прогулку в юбке и джемпере, которые носила со школы. Как здорово, что можно быть собой, а не жалкой копией миссис Брайон или миссис Шрёдер! Пляж пустовал. Отдыхающие разъехались по домам, чайки клевали комки водорослей, мужчина в болотных сапогах ушел к самой воде и копал пескожилов. Поворот — и все трое двинулись прочь от моря по гальке с травяными островками, усеянной кусками плавника и обрывками старой рыбацкой сети. За полями виднелись металлические сараи, амбар и белый коттедж с двумя трубами. — Это ферма Эдди, — объявила Рейчел. — Сейчас там разгром, но Эдди человек практичный и со временем все обустроит. Вот поженимся, и я буду больше ему помогать. — Поженитесь? — Элизабет встала как вкопанная. — Рейчел, когда свадьба? — Вообще-то он еще не сделал предложение, но я уверена, что сделает. Помолвочного кольца не будет. Не хочу, чтобы он раскошеливался лишь ради того, чтобы я форсила перед девчонками в магазине. Эдди Сондерс вышел их встречать вместе с колли, который вилял хвостом и ластился к Рейчел. — Добрый вечер, сэр! — поздоровался с ним Тоби. — Я Тобиас Шрёдер, а это Мишка, мой пони. Эдди оказался эдаким добродушным великаном в линялой одежде. Он кивнул Элизабет и, пока вел их на ферму, то и дело поглядывал на Рейчел — глянет, отвернется, запах ее вдохнет, а внимательно посмотреть не решается. — Эдди, мы привели трех лошадей, ты не против? — спросила Рейчел. — Я-то говорила про одну, но отец Тоби за все заплатит. — О пони я позабочусь, а вот кобылки будут нервничать. Даже не знаю… — Кобылы спокойно стояли на грязном дворе, и Эдди смягчился. — Устроим их с овечьим стадом, овец они точно не испугаются. Расседлать кобылок и пони оказалось не так-то просто. — Обычно сам я этим не занимаюсь, — смущенно оправдывался Тоби. Когда закончили, Эдди тихо сказал: — Рейчел, я кое-что тебе купил. Ты как-то говорила, что мечтаешь об этом, но согласилась ждать, пока у меня деньги не появятся… — Эдди! — всплеснула руками Рейчел. — Ах, Эдди, я ведь правда не тороплю! Она улыбнулась Элизабет, и та отвела Тоби в сторонку, чтобы не мешать. Сейчас Эдди достанет из кармана бархатную коробочку или уже в ладони ее сжимает… Но Эдди отступил к сараю, оставив Рейчел томиться в ожидании, поднял крючок и подпер ногой открывшуюся дверь. — О-о-ой! — протянула Рейчел, сообразив, что несколько неправильно все поняла. Придерживая дверь, Эдди чуть отодвинулся, чтобы Рейчел заглянула во мрак сарая, а потом хорошенько стукнул по стене. Сперва ничего не случилось, а потом из сарая выбежали всполошенные куры. Вскоре суматоха улеглась и куры заквохтали, поправляя перья. — Орпингтоны, — объявил Эдди. — Верные хозяевам, отличные несушки, хорошо цыплят высиживают. Куры разглядывали его блестящими глазами-бусинками и обдумывали услышанное. — Ты рассказывала, что твой отец держал орпингтонов в вашем бывшем доме на Нит-стрит. Говорила, что мечтаешь завести их снова. Рейчел изумленно смотрела на кур. — Ну, когда впервые ко мне приехала, ты сказала, что мечтаешь об орпингтонах, помнишь? — Эдди беспомощно опустил большие руки и ждал. Уверенности у него явно поубавилось. — Помню, — наконец кивнула Рейчел. — Конечно, помню. — Она взяла Эдди под руку и вместе с ним стала наблюдать, как красные орпингтоны, переливающиеся в лучах заката, бегут обратно в сарай.
 При жизни Агнес Мэндер была сущей затворницей, тем удивительнее казался поток соболезнований, хлынувший в дом покойной после публикации некролога в «Таймс». Джордж Мэндер спросил Веру Росс, не знает ли она, кто может приготовить еду для поминального стола, а Вера ответила, что с удовольствием поможет сама. Она ведь привязалась к Агнес, несмотря на их частые ссоры. — Придет человек сорок, не меньше. Вера, вы точно справитесь? Для поминок отвели столовую и салон, но люди собрались в маленькой гостиной, а потом вышли в сад. Стоял конец сентября, и солнце озаряло темные старые листья и красные розы с опадающими лепестками. Жухлые цветы вдоль бордюров душил вьюнок. Джордж Мэндер увидел свой дом словно впервые. Стильная георгианская мебель соседствовала с вычурной викторианской, дорогой фарфор — с ужасными картинами. Обои пожелтели от табачного дыма, карнизы красного дерева выгнулись. Теперь, когда мама умерла, а он стал хозяином, все казалось еще более ветхим и запущенным. В день похорон Вера привела помощниц — дочь Рейчел и Элизабет Оливер, ее подругу из Лондона. Как ни странно, Мэндер знал обеих. Мисс Оливер оказалась той самой девушкой, которую он встретил в лондонском поезде. Когда Вера представила их друг другу, мисс Оливер его не вспомнила, и Джордж не счел нужным напоминать. О том, что дочь дружит с Эдди Сондерсом, Вера уже говорила. Именно Рейчел встречала Элизабет Оливер на хайтской станции. На обеденный стол поставили холодные закуски — мясо, язык, ветчину и бутерброды с омаровым паштетом. Две девушки подавали чай престарелым гостям Джорджа, и ощущение, что дом чужой, от этой картины лишь укреплялось. Мисс Оливер и Рейчел Росс напоминали гибких кошечек с блестящей шерстью, затесавшихся в свору старых хромых собак. Мэндер обходил гостей и к вечеру выпил куда больше, чем собирался. По домам никто не разъезжался, и Джордж немного постоял на террасе, наслаждаясь свежим воздухом и милым ему видом на мшистые газоны и истоптанные дорожки, обсаженные чахлым шалфеем и розмарином. У стены, отгораживающей сад, притаилась каменная скамья, над которой изгибалась арка. Когда мама еще могла выходить из дома, она любила там сидеть. Арка заросла розами и жасмином, а сейчас над ней клубился дымок. Сегодня на скамье сидела Элизабет Оливер, курила и задумчиво смотрела себе под ноги. Она подняла голову, и в ее глазах мелькнула паника, словно Джордж застиг ее за чем-то постыдным. Она бросила окурок под скамью и придавила каблуком. — Примите мои искренние соболезнования! — сказала она, но воинственный тон предупреждал: «Ко мне лучше не лезь! » — Благодарю, вы очень любезны. Вы вряд ли помните, но мы уже встречались в поезде. В августе, недель шесть-семь назад. — Нет, отчего же, помню. Спасибо, что поднесли мою сумку. Чувствовалось, что девушке нужно побыть одной, и Джордж решил ретироваться при первой же возможности. Пальцы Элизабет нервно барабанили по колену. Кольца на безымянном пальце не было. — Надеюсь, вашему сыну нравится в Кенте. Он сейчас на пляже? — Он с Лидией, бабушкой Рейчел. Кстати, он не мой сын. — В Кэмбере есть дюны. Сводите туда мальчика, ему понравится. — Боюсь, не получится: далековато. — Элизабет поднялась. Херес ли развязал ему язык или переживания — как-никак мать похоронил, — но Джордж не отступился: — Давайте я свожу вас туда завтра? По радио обещали, что будет тепло и солнечно. Дети любят Кэмбер. Я в его возрасте обожал там играть. — У вас есть машина? — Велосипед только для особых случаев. Элизабет почти улыбнулась, лишь сейчас посмотрев Джорджу в глаза, и ему вдруг стало неловко за свое приглашение. — В полдень у меня встреча в Рае, — соврал он и почувствовал себя полным идиотом. — Я могу оставить вас в Кэмбере на пару часов, а на обратном пути забрать. Мне несложно. — На завтра у нас другие планы, но все равно спасибо. — Элизабет смотрела Джорджу через плечо, словно не зная, как от него отделаться. Тут ее очень кстати позвала Вера. — Мне пора, — сказала девушка, быстро зашагала по дорожке и поднялась по лестнице, перескакивая через ступеньку. Руки напряжены, голова опущена — Элизабет как будто чувствовала, что за ней наблюдают. Джордж вернулся в дом. Гости уже расходились, но проводы заняли больше часа. Усадив в машину последнего визитера, Джордж ушел в кабинет, чтобы не мешать уборке. На кухне девушки пели песню, которую Мэндер недавно слышал по радио, а Вера подгоняла их: поторапливайтесь, поторапливайтесь, что распелись! Наверное, он задремал, потому что, когда открыл глаза, уже смеркалось, а в освещенном коридоре стояла Элизабет. — Пожалуйста, заходите, — пригласил Джордж и встал. — Мы домой собираемся. Знаете, мне все-таки хотелось бы поехать в Кэмбер. — У вас планы изменились? — Да. — Вид у нее был усталый. — Тогда я заберу вас с Тоби в десять. — Вы знаете, как его зовут? — Вы в поезде сами мне сказали. Улыбка Элизабет получилась почти теплой, почти благодарной.
 Элизабет и Тоби ждали на набережной. — Доброе утро! — сказал мальчик. — У моего папы тоже «даймлер», только черный. Желтый мне больше нравится. — Спасибо, — ответил Мэндер. — Боюсь, он ярковат. Его моя мама выбирала. — Мы вышли, чтобы вам в дом заходить не пришлось, — пояснила Элизабет. Джордж распахнул перед ней пассажирскую дверь. «Может, она не сказала Вере, что едет со мной? » — гадал он. Элизабет надела дешевый летний костюм, короткий и тесноватый, будто она в одночасье из него выросла. Тогда, в августе, она выглядела старше и элегантнее, хотя Джорджу не слишком нравились дорогие богемные наряды, он считал их вычурными. Элизабет сложила руки на коленях, а Мэндер пытался завязать разговор. Время от времени она вежливо ему кивала. Джордж чувствовал себя старым дураком. Он не спал всю ночь. Вчерашний день казался нереальным: толпа чужих в доме, кони с черными плюмажами на раскиданном гравии у крыльца… А сегодня молодая женщина, которая лишила его сна, превратилась в нескладного подростка. Она явно терпела его лишь из вежливости — как нудного дядюшку, навязавшего ей свое общество. Или, может, смотрела на него, а видела другого. Мальчик тихо сидел сзади. Мэндер остановил машину у кэмберских дюн. Уезжать расхотелось, но остаться ему не предложили. Элизабет взяла из дома корзину с полотенцами и купальными принадлежностями. «Может, поплавать хочет? » — подумал Джордж. — Я захватила бутерброды, — сказала Элизабет. Она уже скинула на песок жакет и туфли. Белая, без рукавов и глупых оборок блузка очень ей шла. Вокруг головы Элизабет повязала шарф. — Мы будем ждать здесь. Как закончите дела, так и приезжайте. Джордж зашагал к машине. Шляпа и летний костюм взмокли от пота, в туфли набился песок. В Кэмбере податься было некуда, разве что сидеть на ветру в кафе с железными стульями, поэтому он поехал в Рай, где побродил по мощеным улицам, перекусил в отеле и посетил выставку местного антиквариата. К четырем Мэндер вернулся на пляж. Тоби рыл песок лопаткой, а Элизабет в купальном костюме лежала на полотенце. «Наверное, у современных девушек принято отдыхать в одиночку», — подумал Джордж. Элизабет читала и его шаги явно не слышала. Она сняла шарф, и волосы свесились на книгу. Ветер развевал короткую юбку купальника. Элизабет не подняла голову, но Джордж почувствовал, что она его заметила. — Почему вы в туфлях? И в галстуке? — спросил Тоби. Элизабет поднялась, отряхнула ноги от песка, натянула юбку поверх купальника и застегнула пуговицу. Мэндер стал смотреть на горизонт. — Мне в машине подождать? — Нет-нет, я почти готова. У меня на блузке крючок. Не поможете застегнуть? — Элизабет подошла к нему и подняла медные волосы. Джорджу захотелось наклониться и поцеловать ее в шею. — Спасибо, — сказала Элизабет, не оборачиваясь, и начала собирать вещи. — Мистер Мэндер, не хотите сыграть в крикет? — предложил Тоби. Джордж обрадовался, что Элизабет не вмешалась, как сделали бы многие женщины, и не сказала что-нибудь вроде «Мистеру Мэндеру не до игр! » или «Уже поздно, какой сейчас крикет? ». Она спокойно отряхивала полотенца и складывала их в корзину. — Да, можно, — кивнул Мэндер. — Сыграем пару серий. Они поставили столбики, Мэндер снял туфли и носки и взял маленькую биту. Элизабет снова села на песок. Первым подавал Тоби, и Мэндер вспомнил времена, когда его суставы были такими же подвижными, а руки и ноги не слушались. Они поменялись ролями, и Джордж показал, как лучше держать биту и отбивать мяч. С моря подул прохладный вечерний бриз. Они закончили игру и пожали друг другу руки. — Я бы хотела угостить вас чаем, — заговорила Элизабет. — Большое спасибо, что привезли нас сюда. Мы замечательно провели время. — Больше, чем эти три предложения, она за весь день ему не сказала. Они устроились за столиком пляжного кафе, и Элизабет разлила чай по чашкам. — Сахар? Одну ложку или две? — Выяснилось, что сейчас Элизабет живет с семьей Тоби. — Тоби, милый, сядь прямо, не то со стула упадешь. — Ее старшая сестра в Германии и вот-вот выйдет замуж. Рейчел работает в фолкстонском модном магазине. Они втроем вместе учились в школе. — Еще чаю, мистер Мэндер? — Родилась Элизабет в Кэтфорде. — Тоби, у тебя стакан на самом краю стоит. Осторожно, молоко прольешь. — Она не обручена и в данный момент ни с кем не встречается, хотя среди друзей Шрёдеров (это родители Тоби) много ярких личностей. Пусть мистер Мэндер не считает ее девушкой, которая… — Пока я никем вас не считаю, — перебил Мэндер и улыбнулся, чтобы смягчить свою невежливость. — Я не такая, как вы думаете! — выпалила она. Застигнутый врасплох Джордж не знал, что ответить. Тоби смотрел то на него, то на Элизабет. Мэндер заглянул в заварочный чайник: — Нам нужен кипяток. Может, кекс заказать? Так что я должен про вас думать? Девушка молчала, а Мэндер терял терпение: зачем она тянет, обоим же неловко. — Не знаю, — наконец сказала она. — Вчера я вела себя очень грубо, простите, пожалуйста, и сегодня утром тоже. — Элизабет, вчерашний день я почти не помню, а что касается сегодняшнего утра… Стыдно признаться, но соображаю я до сих пор туговато, тишина была только на пользу. Элизабет вздохнула с облегчением, точно сбросила тяжкое бремя или решила сложную проблему. Впервые за весь день казалось, что ей с ним хорошо. — Почему вы ездите на велосипеде, если у вас «даймлер-66»? — спросил Тоби. — Мне полезно ездить на велосипеде, — объяснил Мэндер. — А машину я берегу для особенных дней, вот как сегодня. — Вчера вы утверждали обратное. — Элизабет улыбнулась, и Джордж увидел, как красивы ее серые глаза. — Вера говорит, у вас фабрика. — Плавильня, — уточнил Мэндер. — Мне казалось, у вас должна быть ферма или сразу несколько, которыми управляют такие, как Эдди. — Ни в скотоводстве, ни в земледелии я не разбираюсь. Только в стали и чугуне. — Надеюсь, дела идут успешно? — вежливо спросила Элизабет. Мэндеру неожиданно захотелось произвести на нее впечатление. У женщин ведь от интереса до разочарования один шаг, даже полшага. Элизабет наверняка считает, что с возрастом чувства притупляются. Ей невдомек, что в тридцать восемь — а для нее это почти преклонный возраст — обида и замешательство так же болезненны. Молчание затягивалось. — Я бы предпочел другое занятие, но порой жизнь складывается совсем не так, как хочется, — проговорил Мэндер и внутренне съежился: брюзжит, как старик, у которого все в прошлом. — Думаю, такое со многими случается, — мягко сказала Элизабет, дала Тоби носовой платок, чтобы вытер лицо и руки, а когда собрались уходить, настояла, что оплатит счет сама. Домой возвращались на закате. Тоби уснул, и Элизабет перегнулась через спинку сиденья, чтобы укрыть мальчика жакетом. — Вам никогда не хотелось детей? — спросила Элизабет. «Не хотелось… В прошедшем времени». — с обидой подумал Джордж. Мэндер вел машину осторожно, чтобы не разбудить мальчика, и медленно, чтобы подольше побыть с Элизабет.
 Через пару дней Элизабет прислала записку. Тот день в Кэмбере, говорилось в записке, был одним из лучших за весь ее отпуск, и она хотела бы встретиться с Джорджем в Лондоне. Ричмондский адрес она тоже указала. «Почерк круглый, аккуратный», — отметил Джордж. Он обрадовался и предложению встретиться в Лондоне, и благодарности за поездку в Кэмбер, однако считал, что Элизабет больше не увидит.
 В последние два месяца Лидия чуть ли не весь день проводила с Элизабет и маленьким Тоби. Казалось, эти двое заряжают ее не хуже электрического тока — теперь Лидия не слонялась, а порхала по дому, не теряя ни секунды. По утрам, когда Рейчел и Вера уезжали на работу, Лидия с Элизабет устраивались за кухонным столом со второй чашкой чая и вместе думали, как лучше вести хозяйство, будто мать и замужняя дочь, даром что ладили лучше большинства родственников, а мужей не имели. Вместо лондонских нарядов Элизабет теперь носила хлопковое платье Рейчел. Тоби слегка загорел и поправился, порозовели и округлились щечки. С необдуманными речами мальчик выступал реже и чаще позволял Элизабет решать, как лучше поступить. С пони тоже получилось как нельзя удачнее. Почти каждый день после обеда Элизабет водила Тоби на ферму Эдди. Пока мальчик катался на своем Мишке по Ромни-Марш, Элизабет не отходила от него ни на шаг. Вороные кобылки получили отпуск. Эдди хотел научить Элизабет ездить верхом, но она заявила, что скорее на крыльях взлетит с димчёрчского пляжа, чем сядет в седло. Дескать, на своих двоих ей куда надежнее. О Майкле речь зашла лишь однажды, и ничего особенного сказано не было. Элизабет спросила Лидию, не получали ли они весточек после июньского письма, в котором говорилось о Мюнхене. — Нет, тому письму уже три месяца, так что со дня на день ждем нового. Майкл обещал Рейчел писать, — бодро проговорила Лидия. Но кое-что Лидию беспокоило. Когда она мысленно обращалась к внуку, тот не отвечал, в отличие от Леми, с которым связь не оборвалась даже после его смерти. И по сей день Лидия частенько говорила с мужем, а при его жизни всегда чувствовала, где он. С Майклом было так же с самого его рождения, но в последние месяцы сигнал исчез. У кого антенна сломалась, у него или у нее? Лидия гадала, отчего последнее письмо написано чужой рукой. Майкл ничего не объяснял, но почерк подозрительно напоминал детский. Рейчел говорила, что Майк отправился в Мюнхен с сестрой Элизабет. Та девушка собиралась замуж за немца. Как все это понимать? С первого дня знакомства Лидия предчувствовала: однажды ослепительный блеск Карен Оливер отбросит тень. Они с Элизабет как небо и земля. — Интересно, что за город Мюнхен? А Париж? — спросила Элизабет, которая, похоже, думала о другом. — Наверняка большой и шумный. — Лидия раскатывала тесто для пирога, Элизабет лущила фасоль. Пару минут обе притворялись, что заняты, а потом Лидия решилась: — Знаешь, одно время мне казалось, что вы с Майклом будете вместе. — Да? А почему? — Элизабет подняла голову. Глаза ее были ясны, как прежде. — Трудно объяснить. Когда ты впервые появилась на Нит-стрит, между вами пробежала искра. — Искра? Какая еще искра? — Невидимая. И не любовь — тогда еще не любовь. Сердце лишь со временем понимает, что ему нужно, а вот душа сразу чувствует. Жизнью могу поклясться, потому что я такое уже встречала. Элизабет взяла новый стручок красной фасоли. — Лучше не клянитесь.
 Шрёдеры должны были вернуться в Англию, хотя Элизабет целый месяц не получала от них вестей. Собранные чемоданы ждали приезда грузчиков со станции. Сегодня в Лондон отправятся они, а завтра Элизабет и Тоби. В дверь постучали, и Элизабет пошла открывать. — Не беспокойтесь, это наверняка грузчики, — сказала она Лидии. Из передней послышались голоса, а потом наступила тишина. В кухню проскользнул Тоби. — Что случилось, милый? — спросила Лидия. — В чем дело? — Не знаю, бабушка. Там наш «даймлер», а не грузчики. Элизабет читает письмо. Ты лучше выйди и посмотри. — Что еще такое? — пробормотала Лидия, вытирая руки о фартук. Лидия выглянула в окно. На фоне дымчато-серого осеннего моря темнели два силуэта — длинная черная машина и шофер в фуражке. По спине Лидии побежали мурашки. — Письмо от матери Тоби, — сказала Элизабет, не сводя глаз с листка бумаги. Элизабет, дорогая моя! Пожалуйста, простите за это неожиданное письмо! Наш дом в Ричмонде продан, Ваши вещи отправлены в Кэтфорд, к Вашей матери, туда же сегодня отвезет Вас водитель. Тоби отправится в Риджентс-парк. Там в доме сестры сейчас живу я с Бруно-младшим, Аннабеллъ и Бонни Мэй. В Америке произошла какая-то катастрофа. В чем именно дело, я понять не в силах, но, похоже, все, у кого были деньги, неожиданно их потеряли. Бизнес моего мужа — что-то непостижимое, сотканное из предположений, надежды и арифметики. Сейчас ничего из этого надежным не представляется. Достаточно объяснить суть катастрофы: люди совершали покупки на деньги, которых у них нет, а потом снова продавали, чтобы расплатиться за купленное. Если это не безумие, то обезумела я. Теперь они продают свои инвестиции, но таким образом их обесценивают. По-моему, это абсурд. Муж говорит, Уолл-стрит давно гудела, поэтому месяц назад он вернулся в Нью-Йорк, чтобы защитить свой бизнес. К сожалению, победило безумие, а не он. Как вам известно, я бизнесом не интересуюсь. Бруно всегда твердил, что коммерция — леса, на которых держится моя богема, нет, каменная стена, за которой она прячется. Что он имеет в виду, я никогда не понимала, но, видимо, сейчас стена рухнула и мы оказались под обломками. Это еще не конец, муж считает, что дальше будет хуже. Фейрхевены тоже пострадали, и им придется продать виллу в Амальфи. А ведь фреска-обманка на веранде едва высохла. Бедная Кара и малышка Пикси в полном замешательстве. Пока не купим билеты в Нью-Йорк, мы с детьми поживем у моей сестры, Франчески Брайон, которую Вы наверняка помните. Слава богу, Франческу катастрофа не затронула, у нее все сбережения хранятся в золоте. Наша мать всегда говорила, что моя сестра — царь Мидас. Сейчас я не в состоянии мыслить логически. Когда справлюсь с головной болью, напишу снова и вышлю жалованье. Пожалуйста, извинитесь перед друзьями за то, что наши планы резко изменились. Сами понимаете, я должна была перехватить Вас, пока Вы с Тоби не отправились в Ричмонд. Приятной поездки! Тоби обожает этот «даймлер». Больше он его не увидит. Пожалуй, это все. Спрашивать мужа о пони пока не решаюсь. Ваша смятенная Ингрид Шрёдер. По дороге из Кента Тоби сидел на коленях Элизабет и нервно ерзал. Бедняга ничего не понимал, но объяснять было слишком сложно, поэтому Элизабет сообщила ему лишь самое необходимое. Она сказала, что больше не будет его няней. — Солнышко, я постараюсь почаще тебя навещать. — Нет, я останусь с тобой! — Тоби, милый, мама ждет тебя в чудесном доме твоей тети Франчески. Это в Риджентс-парке, помнишь? Ты будешь играть с Бруно-младшим, Аннабелль и Бонни Мэй. — Они никогда со мной не играют! Хочу остаться с тобой, бабушкой Лидией и Мишкой! — Тоби, мы еще встретимся, обещаю! — Элизабет с трудом сдерживала слезы. Мальчик заглянул ей в глаза и вдруг показался младше своих семи лет. Он сморщился и зарыдал от боли и бессилия. — Я останусь с тобой! И мучительному разговору не было конца. За окнами промелькнули Английский канал, туманная Ромни-Марш, желтые хмелевые поля и яблоневые сады, заваленные опавшей листвой. Позади остались целые мили подрумяненных осенью боярышниковых изгородей, шиповника и ежевики. «Даймлер» пролетел маленькие городки Орпингтон и Бромли, потом деревню Бекенем, где коттеджи соседствовали с террасами новых кирпичных домов. В Кэтфорде живые изгороди сменились бирючиной. Жители кэтфордской Рингстед-роуд сгорали от любопытства, когда черный «даймлер» остановился у дома мистера и миссис Моул. Мать Элизабет уже стояла на крыльце, рядом, обняв ее за плечи, пристроился мистер Моул. Казалось, они позируют для фотографии. По всей улице открывались двери. Элизабет сидела рядом с Тоби. Его молчание в эти последние минуты было мучительнее слез. К ним повернулся водитель. Вероятно, он тоже ехал на этом «даймлере» в последний раз, поэтому не думал об условностях. — Я позабочусь о Тоби, — пообещал он. — Он вполне может сесть впереди. Молодому джентльмену пора научиться водить машину. Притихший Тоби послушно забрался на переднее сиденье «даймлера», а Элизабет отчаянно захотелось втиснуться рядом и попросить водителя отвезти их обратно в Кент. Не хочет она быть ничтожеством, не желает плыть по течению! Но «даймлер» уже тронулся с места, и скоро Тоби превратился в светлое пятно за стеклом. Вот машина свернула за угол, и лицо мальчика появилось в заднем окне. Тоби наверняка перелез на заднее сиденье, чтобы посмотреть на Элизабет. Через минуту «даймлер» скрылся. — Элизабет, милая, кентский воздух пошел тебе на пользу! — воскликнул мистер Моул. — Ну вот, явилась! — проговорила мать. — В твоей комнате живет постоялица, в комнате Карен тоже, так что думай, как быть дальше.  18
 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.