Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





Неладное. Болезнь доктора



Неладное

 

Мария Васильевна Корчагина учительствовала в селе Лубянском тридцать лет. Она пользовалась любовью учеников и уважением взрослых. В марте, когда появились первые признаки весны, с Марией Васильевной произошло что‑ то неладное.

…Сухая, маленькая женщина пятидесяти трех лет, с добрым лицом в мелких морщинках сидела передо мной, сложив руки на коленях, как примерная ученица.

– Скажите, Мария Васильевна, почему после хорошей трудовой жизни вы решились на такой бесславный поступок? Разве вам не хочется жить?

– Напротив, я хочу жить. Виноваты эти, как их, чем зажигают… Ну?

– Спички?

– Да, спички, – обрадовалась Мария Васильевна.

– Расскажите подробнее.

Она всхлипнула, вытерла глаза платочком, опять села прямо и сказала:

– Жизнь у меня всегда была хорошая. Даже тогда, когда я осталась вдовой…

– В каком году это было?

– Не помню, – смутилась Мария Васильевна, – забыла… Потом вся жизнь заключалась в радостях и горестях этих маленьких существ, которые приходили в школу…

– Учеников? – подсказала я.

– Да, да. Они мне много дали хороших минут. Я вот все письма получаю. Леша стал летчиком, в Арктике летает; другой, Васютка Иванов, пучеглазенький такой, – инженер, метро строит; Саша с немцами и с японцами воевал, Герой Советского Союза… Вот они какие у меня! Мне бы жить да радоваться… А лихо тут как тут…

Я подробно расспросила ее о прошлой жизни.

Оказалось, что зимой она поскользнулась на улице и при падении сильно ушибла голову. Потом ее часто тошнило и кружилась голова. Вскоре после этого на уроке никак не могла вспомнить год смерти Пушкина. Волнуясь, она скомкала занятия и весь день горько плакала и говорила самой себе: «Какой стыд! »

Через несколько дней, придя в магазин за спичками, забыла как они называются. Память изменяла ей все чаще и чаще. Она не могла вспомнить название самых простых предметов, стала недоверчивой, необщительной, обидчивой. В случайном обращении товарищей, в каждой беседе с ними искала и находила намеки на свою никчемность, неполноценность, непригодность для школьной работы. В смятении иногда вновь и вновь ошибалась на уроках. Очень быстро утомлялась, а по ночам не могла спать. Ей казалось, что ее скоро уволят. Готовилась к этому, копила деньги «на черный день», стала чрезвычайно бережливой, почти скупой, ограничивала себя в самом необходимом, даже в еде. Сильно исхудала.

Как‑ то вечером к ней пришла школьная уборщица и передала просьбу заведующего явиться утром за путевкой в санаторий. Мария Васильевна выслушала спокойно, но, оставшись одна, горько заплакала. Она решила, что ее обманывают. Завтра, думала она, заведующий объявит, что она не умеет преподавать, и предложит подать заявление об уходе.

Что ей делать дальше? Как жить без привычной, любимой работы, без товарищей, без ребят? Она провела ночь без сна, а на рассвете пыталась покончить с собой, но помешали соседи, заподозрившие неладное. Учительница была спасена, но спасителей встретила упреками: «Зачем помешали… Хотите объявить приговор? Выгнать из школы? »

Потом долго плакала и успокоить ее было нельзя. Она не верила, что ее действительно вызывали для вручения путевки. В таком состоянии ее привезли в больницу.

Теперь больная как будто успокоилась и мирно беседовала со мной.

Указывая на чернильницу, я спросила:

– Как это называется?

В глазах Марии Васильевны появилось выражение тревожной тоски и смущения.

– Сейчас вспомню… Одну минутку… Это куда наливают для того, чтобы писать.

– Чернила?

– Да, да… чернила.

– Ну, а куда наливают чернила?

– Вот сюда, – схитрила она, показав пальцем на чернильницу.

– А как это называется?

– Что вы, право, доктор… так расспрашиваете, – рассердилась она. – Надо о болезни, а вы о чернильнице… Ну, называется чернильница, – сердито добавила она.

– Вот и вспомнили! А теперь скажите, играете ли вы на рояле?

– Да, у нас в школе свое пианино. Дети любят, когда я играю…

Я предложила учительнице подойти к роялю.

– Ох, доктор, не знаю. Давно не играла. Разве легкое что…

И Мария Васильевна нерешительно начала.

Проиграв несколько фраз мелодии Грига, она повторила их, потом снова и снова играла то же самое.

– Дальше…

– Дальше? Пожалуйста, – смущенно ответила она и снова несколько раз проиграла одно и то же.

В больнице Мария Васильевна была вялой, ничем не занималась. Всегда подтянутая, аккуратная, она и здесь старалась быть такой же, но порой не замечала, что платье надето неряшливо.

Иногда, сжавшись в комочек где‑ нибудь в углу, она плакала. Ею овладевала тревога и тоска.

Однажды я видела, как она, стоя у подоконника, старалась разбить свое пенсне.

– Что вы делаете, Мария Васильевна? – спросила я, подойдя сзади.

Она смутилась, пыталась скрыть настоящую причину поступка. Но потом призналась, что делала это с целью проглотить осколки и умереть. Ее все время мучило сознание непригодности к работе.

Мне стало ясно, что надо прежде всего вызвать у нее новое отношение к своей болезни. С этой целью я исподволь, как можно доступнее, раскрывала перед Марией Васильевной картину и сущность ее болезни – сотрясения мозга. Когда учительнице стал понятен механизм заболевания, мне было нетрудно доказать необходимость длительного отдыха мозга от умственного напряжения. Но здесь возникла другая проблема: какого отдыха? Ведь нельзя же человека, долго и много трудившегося, перевести в условия полного безделья, искусственно созданного тепличного отдыха. Так, пожалуй, можно и совсем погубить человека, он почувствует себя лишним в жизни…

Изучив прошлое и характер Марии Васильевны, я пришла к выводу: ей надо перейти на более легкую работу в той же школе. Перед ней и была поставлена эта цель.

Если мы, психиатры, не находим такой цели для больных или не умеем ее внушить, то грош цена нашей психотерапии. Она теряет смысл, превращается в пустое говорение. Сам больной не всегда имеет в себе достаточно силы, чтобы найти цель и преодолеть затруднения на пути к ней. Сомнения же и неуверенность ведут его к новым неудачам.

Всякая физическая травма, например сотрясение мозга, особенно в пожилом возрасте, делает психику более ранимой, более податливой внешним воздействиям. Как правило, это сочетается с общим физическим ослаблением организма.

Мария Васильевна не составляла исключения. Необходимо было, следовательно, установить для нее такой лечебный режим, который физически укрепил бы ее и тем улучшил психическое состояние. Это и было сделано.

Санитарки внимательно следили за учительницей и заставляли ее регулярно съедать всю порцию пищи. Ей неустанно напоминали о необходимости систематически гулять в саду, на свежем воздухе. Она понемногу играла на рояле и ежедневно занималась рукоделием. В палату к ней я поместила выздоравливающую от послеродового психоза молодую веселую женщину – мать троих детей. Мария Васильевна подружилась с ней, давала разумные советы, как правильно воспитывать детей.

Все это укрепляло в ней уверенность в своих силах, убеждало в том, что она сможет принести пользу, оставаясь в близком ей коллективе.

Кроме хорошего питания, больную лечили водными процедурами, под кожу вводили кислород, инсулин. Все это как бы омолаживало стареющий организм.

Учительницу часто навещал заведующий школой. Он был искренне огорчен и болезнью Марии Васильевны, и тем, что из трудового строя выбыл ценный человек. Нередко привозил теплые товарищеские письма от сослуживцев. Заботливое отношение благотворно действовало на больную.

– Доктор! Как бы сделать так, чтобы переход на другую работу был наименее болезненным? – озабоченно спросил однажды меня заведующий школой.

– Этим я все время занимаюсь, – ответила я. – А вы подготовьте ей работу делопроизводителя или технического секретаря.

В результате лечения больная стала чувствовать себя значительно лучше. Она даже слегка пополнела. Я не замечала в ней ни тревоги, ни подозрительности. Она теперь хорошо сознавала, что люди о ней заботятся, что ее будущее обеспечено и не предвещает никаких тревог. Назначенная ей пенсия, маленькая работа среди близких людей, забота о ее здоровье – все это явилось хорошим стимулом к жизни.

Еще через некоторое время, когда несколько укрепилась и память, Марию Васильевну уже можно было выписать. Всплакнув при расставании, она уехала в свое село в бодром настроении. Сопровождала ее молодая учительница, ее бывшая ученица.

Недавно пришло письмо от заведующего школой. Он писал, что Мария Васильевна Корчагина работает делопроизводителем, очень старательна, все записывает, чтобы ничего не забыть. «Самое главное в том, – писал он, – что она сознает себя членом коллектива, который делает большое, почетное дело. Мы все теперь довольны».

Я тоже была довольна. Удалось вернуть к трудовой жизни человека – добрую, милую труженицу.

 

Болезнь доктора

 

В детском отделении ташкентской больницы изо дня в день мелькала крупная фигура врача‑ педиатра Батурина. Шумный, веселый или негодующий, готовый обрушиться на себя и на других за ошибку или невнимание к больному, он по‑ хозяйски шагал из палаты в палату, и при его появлении маленькие пациенты поднимали шумный и веселый гомон. Доктор Батурин любил свой «народец», как он называл больных детей, и «народец» платил веселому доктору такой же любовью.

– Ну, поворачивайся, румяный и кудрявый! – басил доктор, приставляя к уху трубку.

Это было его обычное обращение к детям, хотя маленькие пациенты были часто бледны от болезни и наголо острижены.

Кто бы мог подумать, что этого жизнелюба и весельчака погубит невинная бумага из Министерства здравоохранения? Однако это было именно так. Приказом министерства он был назначен преподавателем вновь открытых курсов усовершенствования врачей. Врачу‑ практику, проработавшему тридцать лет в детской больнице, нужно было найти новый стиль работы.

Надо было изучить, систематизировать большой новый материал. Это не пугало доктора Батурина, который внимательно следил за специальной литературой. Но читать лекции врачам? Здесь он растерялся. Несмотря на внешнюю решительность, каждое новое дело, новое начинание и в прошлом порождали в нем сомнение, неуверенность.

– Ну, что же, лекции, так лекции. Дело нужное. Перед началом занятий Батурин болел гриппом и чувствовал еще себя слабым. Все же к лекции он подготовился хорошо, но провел ее, как ему казалось, формально. Готовясь ко второй, он почувствовал себя еще более неуверенно: «А вдруг какой‑ нибудь врач задаст вопрос, на который я не сумею ответить? »

Ночью доктор Батурин не спал. На следующий день во время лекции ему действительно был задан какой‑ то вопрос. Он мог бы на него ответить, но, поддавшись непонятной слабости, вдруг зачем‑ то солгал, что с этим вопросом совершенно незнаком. Доктор разволновался так, что не мог окончить лекцию, и, сказавшись больным, ушел домой.

Дома начались терзания. Ведь завтра ему снова придется читать лекцию взрослым людям! Батурин едва не плакал. Ему казалось, что он окончательно теряет авторитет.

В тот день за Батуриным прислали из больницы, нужна была его консультация. Молодая женщина – ординатор, смущаясь, сказала:

– Николай Петрович! – я не решилась без вас перевести этого ребенка в заразное отделение, а он в крайне тяжелом состоянии. Я никак не могу определить, какого характера эта сыпь.

Она обстоятельно доложила, когда заболел ребенок, какая у него температура, когда появилась сыпь.

Вымыв руки, надев халат, Батурин подошел к ребенку. И в первый раз за всю свою долгую практику вместо привычной уверенности и спокойствия почувствовал сомнение и тревогу: а вдруг он не сможет определить болезнь?

Маленькая девочка, разметавшись в жару, хныкала и сиплым голосом звала маму. Доктор заглянул девочке в рот, внимательно осмотрел сыпь на ее тельце и вдруг смутился, покраснел и разволновался, как недавно на лекции.

– Простите, Софья Григорьевна, – сказал он своему ординатору, – сыпь атипичная, и я не могу ее определить. Кажется, это сыпь скарлатинозная… Впрочем, я нездоров, – снова солгал Батурин, и на этот раз тоже без всякой нужды. – Попросите Фельдмана осмотреть…

«Что же это? – укорял себя по дороге домой Батурин. – После тридцати лет практики не могу распознать скарлатинозную сыпь. Какой же я врач? Куда я годен? »

Всю ночь он не спал. Был убежден, что с врачебной деятельностью покончено, что он ничего не знает, бездарный человек и достоин осуждения.

У девочки оказалась скарлатина в очень тяжелой форме, с осложнениями.

Батурин решил, что осложнения произошли по его вине, хотя действительно причина крылась в том, что ребенка слишком поздно поместили в больницу. Никакие уговоры близких не помогли. Утром он не пришел на работу. Пять дней метался, называл себя убийцей, требовал суда над собой, плакал. За ним было установлено наблюдение.

Вызванный районный психиатр констатировал острый психоз.

Батурин был доставлен в психиатрическую больницу.

Во время обхода я увидела крупного сильного мужчину. Вихрастый, с проседью на висках, румяный и несколько тучный, он быстро, яростно шагал по палате. Увидев меня, пошел навстречу.

– Коллега… доктор, – сказал он. – Я ведь тоже врач, только преступник, которого судить надо.

Он схватил меня за руку, всхлипывая, как ребенок.

– Вы думаете, что я не хочу жить? – сквозь слезы произнес Батурин. – Хочу, но не имею права! Меня, медицинского преступника, надо арестовать, а лечить не стоит…

Батурин стал на колени и долго плакал.

Выписка из истории болезни, присланная районным психиатром, короткий разговор с больным, его поведение – все говорило об остром психическом расстройстве. Передо мной был, как мне казалось, больной с бредом самообвинения. Это очень опасная для самого больного форма бреда. Подобный больной может совершить самоубийство.

Я думала: «Жил веселый, жизнерадостный человек, в течение двадцати лет был отличным врачом и вдруг ни с того ни с сего стал доказывать странные вещи – он, мол, преступник, симулянт, потерял право не только работать, но и жить. Что произошло? »

Знакомые и родственники больного отзывались о Батурине как об отличном человеке и враче. Я пыталась беседовать с ним, но из его ответов ничего определенного не вынесла.

Учащенное сердцебиение больного и повышение РОЭ (реакция оседания эритроцитов) терапевт рассматривал как остаточные явления после гриппа. Батурину назначено было противогриппозное лечение, постельный режим. Надо было укрепить и сон, так как больной страдал бессонницей.

При тяжелых нервных срывах крепкий, здоровый сон особенно важен. Этим прежде всего я и занялась. Больному доктору был применен метод продленного лечебного сна.

В лечебной палате, где лечат сном, – полная тишина. Сюда не доносится ни один звук. Затемнены окна. Мерцает синий огонек лампочки. Слабый ритмический звук метронома, сначала сочетавшийся со снотворными лекарствами, теперь действующий самостоятельно. Через несколько минут больные засыпают и спят долгим, крепким сном. Они спят час, два, три – столько, сколько требуется для лечения. Главное, никаких снотворных лекарств, а гениально простой метод условных рефлексов.

Пока доктор Батурин находился в больнице, я написала в Министерство здравоохранения о том, что доктора Батурина по состоянию здоровья надо освободить от лекторских обязанностей. Просьбу мою удовлетворили и назначили вместо Батурина другого лектора. Я осторожно сообщила об этом доктору Батурину. Радость его была неописуема.

Батурин пробыл в больнице два месяца. Лечение сном полностью восстановило его силы. Осталась лишь некоторая неуверенность в себе, опасение, что пребывание в «такой» больнице может отразиться на работе. Однако хорошие известия из дому, от товарищей по работе помогли улучшить здоровье доктора.

Что же у него было? Чем он болел?

Доктор Батурин всю жизнь занимался лечением детей, любил свою практическую работу. В пожилом возрасте, когда новые, чрезвычайные ситуации воспринимаются с трудом, привычное, любимое дело было заменено работой нелюбимой и новой. Стечение обстоятельств, казалось бы, случайное, а на самом деле вполне закономерное – заболевание гриппом, за ним последствие в виде общей астении, то есть физической и психической слабости, – все это на фоне пожилого возраста и чувствительного, ранимого характера привело к острой психической реакции. Врач, всю жизнь занимавшийся привычным трудом, потерял психическое равновесие, когда ему предложили деятельность другого рода.

Теперь доктор здоров. По‑ прежнему отдает всего себя любимой работе. И вновь, как всегда, слышен его бодрый голос в палатах детской больницы:

– А, ну‑ ка, румяный и кудрявый, повернись!

 



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.