Хелпикс

Главная

Контакты

Случайная статья





О. М. Гусев 18 страница



Сходство языка, конечно, ещё не может служить доказательством происхождения теперешнего населения Восточно-европейской равнины от одних славян. Теперешние французы говорят на «романском» языке, на одном из языков, происшедших от латинского языка древних римлян, но происходят они не от римлян, а главным образом от кельтов, которые были когда-то покорены римлянами и усвоили их культуру и язык... Таким образом славянский язык ещё не доказывает, что в наших жилах течёт непременно славянская кровь: русский народ образовался из очень различных племён, живших на восточно-европейской равнине, но славянское племя оказалось из всех самым сильным, – оно навязало всем другим свой язык. Первое время славяне занимали только небольшой юго-западный угол этой равнины, нынешнюю Западную Украину. Несколько позже они заняли среднее течение Днепра и Полесье (белорусы являются, по всей вероятности, остатком древнейших славянских поселенцев), ещё позже пробрались на север, к Финскому заливу и Ладожскому озеру и, наконец, позднее всего заняли теперешнюю Великороссию – Московскую и смежные области...

Что касается первых трёх-четырёх столетий славянского расселения, мы о них прямых сведений не имеем и можем судить о славянской культуре того времени отчасти по рассказам иностранцев, которые видали славян того времени (преимущественно греков и арабов), главным образом, по языку.

Человек называет предметы своего обихода, орудия, которыми он пользовался. Орудия меняются, но названия часто остаются: люди к ним привыкли, им не хочется изобретать новых слов. Прежде через уличную грязь набрасывали брёвна, это было нечто вроде моста и правильно называлось «мостовой»; остатки такой деревянной мостовой нашли в московском Кремле... Так, по старым словам мы можем восстановить старую культуру.

Славянский язык очень наглядно показывает нам все ступени развития техники... Прежде всего, изобрести такие на взгляд простые орудия, как соха или борона, не так просто было. Вместо бороны ещё лет 80 назад на окраинах России можно было видеть большой сосновый сук: его отдельные ветки и заменяли собою зубья бороны. А в более древнее время такой же сук, только ещё более толстый и крепкий и без веток, заменял собою соху. Такую пахоту изогнутым суком или палкой мы ещё и теперь встречаем у различных диких народов Африки, а что так же было у славян, показывает первоначальное значение слова «соха»: сначала это слово значило именно «палка», «жердь».

Ещё труднее было добывать живую силу, которая тащила бы плуг или соху. Если уж убить крупную дичину дикарю каменного века было не под силу, тем меньше мог он подчинить себе, заставить себе служить животное, как лошадь или бык, сила которого гораздо больше силы человеческой. Наблюдения над теперь живущими дикарями показывают, что скотоводство развивается у людей всего позднее, – гораздо позже, чем они начинают заниматься земледелием...

Но, ковыряя землю изогнутым суком, первобытный славянин питался всё же главным образом от земледельческого труда. Это видно по тому, что он слово «хлеб» – «жито» по-славянски – производил от того же корня, как «жизнь». Хлеб был главным средством к жизни, главным видом пищи. На охоту славянин полагался гораздо менее: когда-то ещё в тенета зверь попадётся. Зато был мелкий зверёк, которым если и нелегко было завладеть, – да и не стоило, – то у которого легко было отнять вкусные и питательные плоды его труда. Этим зверьком была пчела. Добывание мёда диких пчёл, бортничество – одно из древнейших занятий не только славян, а всех без исключения обитателей Восточно-европейской равнины. «Мёд» не только одно из древнейших славянских слов, но оно общее у славян и у финских племён, населяющих или населявших когда-то нашу страну. А бортные ухожаи, места, где водились дикие пчёлы, считались великою ценностью опять-таки уже во вполне исторические времена, когда славянин давно уже имел железный топор и давно выучился пахать на лошади.

Язык таким образом рисует нам древнейших славян народом очень первобытным...»

 

 

Прошу у читателя прощения за чересчур длинную скучную цитату. Я привёл её здесь потому, что она как бы сфокусировала в себе главные особенности всей советской исторической науки, основное идеологическое направление которой в 1918 году определил ставший первым наркомом просвещения РСФСР Анатолий Васильевич Луначарский, выступивший тогда перед учителями Петрограда со своей знаменитой программной лекцией «О преподавании истории в коммунистической школе». Лекция эта, хотя с тех пор прошло более семидесяти лет, для большинства наших официальных учёных историков и теперь всё ещё остаётся своего рода компасом. В Советском Союзе она множество раз издавалась и продолжает издаваться на всех языках народов СССР. А в 1976 г. вошла даже в академическое издание сборника А. В. Луначарского «О воспитании и образовании», выпущенного в свет издательством Академии педагогических наук СССР «Педагогика».

Вот что в ней говорится:

«... надо ли вообще преподавать историю в правильно поставленной школе. На первый взгляд кажется диким самое сомнение относительно необходимости преподавания истории, потому что мы привыкли к тому, что уже издавна этот предмет является включённым в программу школ; в течение столетий считали мы, что знакомство с прошлым человеческого рода естественно входит в курс образовательных наук.

Однако, тем не менее, весьма авторитетные и талантливые мыслители выступили против этой идеи. Между ними мы видим и Ф. Ницше, который в целом ряде пламенных страниц доказывал, что одной из гибельных особенностей нашей культуры является её историчность. Он считал, что современный человек чересчур обременен всякого рода воспоминаниями, связывающими его примерами, традициями, – словом, старое, мёртвое захватило живого и не пускает его. Ницше доказывал, что человек, который рассматривал себя как некоторое передаточное звено от совершенно определённого прошлого к неопределённому будущему, склонен к детерминизму...»

«Детерминизм» да ещё «эволюционные тенденции» для А. В. Луначарского были самыми бранными словами. Ну, что такое эволюция, теперь все знают со школьной скамьи. Для тех же, кому, может быть, смысл научного термина «детерминизм» не совсем знаком, на всякий случай кратко его поясню. Это учение в противоположность идеализму и агностицизму (проповедь случайности всего сущего и конечной непознаваемости мира) объясняет всеобщую причинную связь, обусловленность всех явлений в жизни, природе и во всём мироздании, закономерность чего была открыта ещё Гераклитом, затем Галилеем, Коперником и прочая, прочая, включая Н. Н. Миклухо-Маклая, Анри Пуанкаре, академика В. И. Вернадского и Николая Константиновича Рериха, и к чему, в который раз заново изобретая колесо, пришла наконец современная серьёзная наука.

Такова, однако, была особенность интеллекта нашего наркома просвещения, которому «После Великой Октябрьской социалистической революции открылись широчайшие возможности для осуществления его давних обширных планов исследовательской работы в области культуры и особенно искусствознания и литературоведения. Он писал по самым разнообразным вопросам литературы, живописи, архитектуры, скульптуры, театра, музыки, педагогики, истории, философии, религии, этики, эстетики и т.д.» (БСЭ, 1938 г., т.37, стр. 493). Словом, энциклопедист всеохватного масштаба. Поэтому, наверное, то ли его дочь, то ли какая-то родственница И. Луначарская сильно обижается, когда кто-нибудь из русских людей упоминает при случае Анатолия Васильевича с недостаточно лестной стороны только потому, мол, что «Все остальные... басурмане» – так она назвала свою статью-реплику в журнале «Вопросы литературы» (1987 г., №3, стр.224–229).

Известно, что Фридрих Ницше был особенно мил сердцу А. В. Луначарского по той, главным образом, причине, что тот, нигилировав из поляков в немцы, «в целом ряде пламенных страниц», кроме всего прочего, яростно отрицал всякое чувство Родины, признавая лишь «страны проживания», вернее, «территории проживания». Относительно же самого ницшеанства, послужившего позднее как бы фундаментом для «теорий» германского нацизма и фашизма, то комментировать его, пожалуй, излишне. Впрочем, об отношении А. В. Луначарского к этому предмету можно судить по его книге «Силуэты» (М., 1965 г.).

Очерк «Яков Михайлович Свердлов» (обратите внимание: в большинстве случаев употребляя подлинные имена и фамилии, здесь А. В. Луначарский и после революции почему-то считает необходимым соблюдать конспирацию, называя Свердлова Яковом Михайловичем вместо его настоящего имени-отчества Ешуа-Соломон Мовшович – А. И.), стр.94:

«Этот чёрный костюм, блестящий, как отполированный лабрадор, придавал маленькой, спокойной фигуре Свердлова ещё больше монументальности, солидности очертания. Действительно, этот человек казался алмазом, который должен быть исключительно твёрд, потому что в него упирается ось какого-то тонкого и постоянно вращающегося механизма».

Надо полагать, сравнивая твёрдость характера Свердлова с алмазом, А. В. Луначарский имел в виду его директиву от 29 января 1919 г. о поголовном истреблении более чем двух миллионов донских казаков («Москва», 1989, №2, стр.149–150).

Очерк «Моисей Соломонович Урицкий», стр.97:

«И тут Урицкий опять оказался добрым гением...» Стр.100:»... сколько в нём было великодушия и как умел он необходимую жестокость и силу сочетать с подлинной добротой...»

Здесь, коль скоро сочетание «необходимой жестокости и силы» с «подлинной добротой», подразумевается, вероятно, главное кочегарство Урицкого в кровавой петроградской бане, устроенной по приказу Овсея-Герши Ароновича Апфельбаума-Радомысльского-Зиновьева тысячам бывшим русским офицерам, которым, поскольку они добровольно сложили оружие, было велено стать на учёт для получения хлебных карточек и т.п., а затем... Далее – известно, «необходимой жестокостью и силой» Моисей Соломонович обладал в полной мере.

Очерк «В. Г. Короленко», стр.222: «Короленко был этически христианином, и, повторяю, тут ещё нет большой беды. Беда лишь в том, что все эти псевдохристиане (Толстой, Короленко и им подобные) принимают норму любви за нечто, могущее быть установленным сейчас же и зависящим только от доброй воли...»

Должно быть, потому, что в этом вопросе они с Короленко «резко разошлись», как говорит А. В. Луначарский, он и оставлял без ответа кричащие душевной болью письма Владимира Галактионовича («Новый мир», 1988, №10, стр.198–218) о зверствах в Полтаве «совдеповцев», о которых восторженно писал некий М. Коган в харьковской газете «Коммунист» за 12 апреля 1919 г.:

«Еврейский народ есть истинный пролетариат, истинный интернационалист, не имеющей родины. Без преувеличения можно сказать, что великая социалистическая революция сделана именно руками евреев. Разве тёмные, забитые русские крестьяне и рабочие массы могли бы сами сбросить с себя оковы буржуазии? Нет, именно евреи вели русский пролетариат к заре интернационализма. Не только вели, но и сейчас советское дело находится в их надёжных руках. Мы можем быть спокойны, пока верховное руководство Красной Армии принадлежит товарищу Льву Троцкому. Правда, евреев нет в рядах Красной Армии в качестве рядовых, зато в комитетах и совдепах в качестве комиссаров евреи смело и бесстрашно ведут к победе массы русского пролетариата...»

Какой там Короленко, что он со своей этикой христианина понимает, когда в Полтаве, как и везде, «советское дело находится в надёжных руках»!

Владимир Галактионович, отсылая наркому просвещения письмо за письмом, всё более и более взывая к его милосердию, конечно, не мог себе представить, что его земляк, казавшийся таким блестящим интеллигентом и эстетом, в христианское богостроительство просто играл, когда оно ему, очевидно, было необходимым из каких-то соображений. Не мог представить прежде всего потому, что действительно являлся не столько «этически христианином» (здесь Луначарский по-своему прав, называя такие великие умы России, как Лев Толстой и Короленко, «псевдохристианами»), сколько во всей своей жизни неукоснительно руководствовался нормами исконной российской нравственности, не писанный, но обязательный даже для мало-мальски просвещённого русского человека кодекс которой Луначарскому, если судить по его многочисленным сочинениям и поступкам, был чужд и непонятен. Владимиру же Галактионовичу, как опять-таки верно отмечает Луначарский, «чуждо было фарисейство», то есть как раз то, чем сам Анатолий Васильевич, если внимательно проанализировать его творчество и биографию, руководствовался всегда и во всём в первую очередь. Примеров тому можно привести сколько угодно. Вот один из наиболее характерных.

В 1921 году А. В. Луначарский вместе с будущим академиком М. Н. Покровским начали Издавать журнал «Печать и революция», первый номер которого открывался статьёй Анатолия Васильевича «Свобода книги и революция».

Человек, «в ряде пламенных страниц» до сих пор отвергавший все и всяческие оковы, ратовавший за безусловную и ничем не ограниченную свободу, теперь пишет:

«Идея революции в большинстве умов прочно связана с идеей свободы... революция обыкновенно соединяется с классической формулой XVIII века: торжество свободы, равенства и братства. Свобода на самом первом Плане. Между тем, на самом деле ни одна революция не создаёт режима свободы и не может его создать. Революция есть гражданская война, неизменно сопровождаемая войною внешней. Латинская пословица не даром говорит: «под звон оружия молчат законы», и |под звон оружия молчит искусство...»

Как мы знаем, в 1921 году гражданская война в нашей стране уже закончилась. Покончено было также с интервенцией. Однако А. В. Луначарский вспоминает о них, чтобы, рассуждая дальше совершенно в духе полемики фарисеев с Понтием Пилатом, доказать вредоносность всякого свободомыслия.

Неискушённый читатель может придти в изумление. Но, повторяю, для Луначарского это очень характерно. Таков у него на этот раз социальный заказ. Сколько бы вы ни копались в его сочинениях, вы не найдёте в них ни одного вполне самостоятельного суждения, ни одной оригинальной самостоятельной мысли. Он везде и всюду всенепременно ссылается на авторитеты: сегодня на швейцарского философа Рихарда Авенариуса, одного из основоположников махизма, завтра – на Г. В. Плеханова, послезавтра – на меньшевиков П. Б. Аксельрода и В. И. Засулич, ещё послезавтра – на Карла Маркса и В. И. Ленина в одном ряду с Фридрихом Ницше. Причём это вовсе не присуще молодости искания. Отнюдь, муж давно зрелый, опубликовавший в промежутках между этими шараханьями из крайности в крайность немало сочинений, претендующих на название учёных трудов, в том числе построенные на махизме Р. Авенариуса и «элитарных воззрениях» Ф. Ницше «Основы позитивной эстетики».

Однако каких-то собственных идей как не было, так и нет и, казалось бы, нет никакой логически оправданной последовательности в прыжках с одной идеологической платформы на другую. Но так лишь кажется. Своя логика у Луначарского есть, и с учётом развития политической жизни в Европе и России она прослеживается в его сочинениях достаточно чётко. Видны также его особые пристрастия и определённое постоянство.

Я не взялся бы писать его духовный портрет и судить об уровне его интеллекта. В своих статьях, публичных лекциях и книгах он сделал это сам не хуже, а может быть, и лучше Жан-Жака Руссо в его «Исповеди».

Сначала Луначарский – вдохновенный или, выражаясь его термином, пламенный толкователь тех идей, которые в данный исторический момент волнуют умы, либо попросту модны, затем выбор идёт между теми, чьи идеи сегодня более перспективны и могут оказать решающее влияние на ход исторических событий. В первом манит популярность, во втором... О, второе куда соблазнительнее! Тут же за туманом между настоящим и грядущим власть предержание проглядывает, важно только не ошибиться, вовремя сориентироваться и на всякий случай подремонтировать за собой мосты.

Вреднее всего здесь иметь, а более того высказывать собственные убеждения, но вместе с тем вести себя надо так, как бы они у тебя есть и ты смело их провозглашаешь, то есть быть «в русле» и в то же время всё подавать как бы от себя, как бы своё.

Не берусь дать определение людям, подобным Луначарскому, для этого пришлось бы написать отдельное исследование, поскольку они составляют собою целый класс людей, притом весьма и весьма многоликий. Они всё и вся на свете знают, обо всём с завидной непринуждённостью, либо пламенно ораторствуя, толкуют, с лёгкостью необыкновенной меняют свои взгляды, ибо при любых обстоятельствах не могут не быть «на гребне волны» или не числиться в «соратниках». Очевидно, поэтому они всегда категоричны, всегда непререкаемы, всегда всех и вся поучают, не имея глубоких познаний в общем-то ни в чём. Но всё это не значит, что они действительно лишены каких-либо твёрдых взглядов. Напротив, при всей своей переменчивости и многоликости они не меняют ни своих подлинных кумиров, ни своего истинного отношения к людям, ни избранных целей в том или ином их варианте. И в 1921 году, клянясь в своей верности марксизму и лично В. И. Ленину, написанную ещё в 1918 году работу Ильича «Пролетарская революция и ренегат Каутский» Луначарский совершенно игнорирует. Книга Каутского «На другой день после социальной революции» для него «и теперь замечательная и поучительная». Не перестанет он пропагандировать и Фридриха Ницше в самых восторженных тонах. Но ни единого доброго слова ни разу не скажет о России и русском народе. Показательный в этом отношении в тех же его «Силуэтах» очерк «Георгий Валентинович Плеханов».

Стр.110: «Всё же я чрезвычайно многим обязан Аксепьроду в моём социалистическом образовании, и, как ни далеко мы потом разошлись с ним, я с благодарностью числю его среди наиболее повлиявших на меня учителей».

Это в то время, когда Аксельрод, познакомивший Луначарского с Плехановым, ходил, как и его протеже, у Георгия Валентиновича в учениках, но потом перекинулся в лагерь самых махровых реакционеров.

О том, что сначала особенно привлекло в Плеханове. Стр.111: «... в самой наружности Плеханова, в его произношении, голосе и во всей его конструкции было что-то коренным образом барское – барин с ног до головы. Это, разумеется, могло бы раздражить пролетарские инстинкты (надо полагать, Луначарский, хотя и крестили его в православную веру, причисляет себя к пролетариям в том смысле, как это сказано в уже цитированной мною статье М. Когана из харьковской газеты «Коммунист», ибо не мог до революции чиновник-пролетарий из Полтавы устроить своего сына в самую престижную по тем временам на Украине Киевскую гимназию, это требовало больших денег, даже очень больших. – А. И.), но если принять во внимание, что этот барин был крайним революционером, другом и пионером рабочего движения, то, наоборот, аристократичность Плеханова казалась трогательной и импонирующей...»

Дальше по сравнению с «блестящей студенткой Цюрихского университета Розой Люксембург», чья речь «острая, как бритва, и блестящая, как серебро», и после «похожего на Авраама» (библейского праотца) «старика Грейлиха» (к тому времени, когда писался очерк, крайне правого оппортуниста) Плеханов при всей своей аристократичности, всеевропейской известности и прекрасных ораторских способностях выглядит, конечно, никчёмным.

И вот на стр.121 главная причина разрыва с ним:

«После отпадения Плеханова от революции, то есть уклонения его в «социал- патриотизм, я с ним ни разу не встречался».

Видимо, здесь по аналогии с Ф. Ницше, который изобрёл термин «социал-элитаризм», Луначарский приписывает Плеханову какой-то «социал-патриотизм», о чём Георгий Валентинович скорее всего и понятия не имел, иначе где-нибудь хоть что-то похожее, наверное, упомянул бы. Напрасно, однако, потеряете время, нигде в сочинениях Плеханова ничего подобного вы не найдёте. А вот о русском патриотизме в своей книге «Наши разногласия», опубликованной в 1884 г., он говорит много.

Насмотревшись в разных городах Европы на революционеров из России, Плеханов пророчески писал, что если этой кучке революционеров удастся захватить власть в России, им придётся вводить социализм в порядке издания соответствующих декретов, после чего «совершившаяся революция может привести в политическому уродству, вроде древней китайской или перувианской империи, т.е. к обновлённому царскому деспотизму на коммунистической подкладке», так как декреты повлекут за собой насильственное разрушение веками сложившегося жизненною уклада русского народа, и его ответную реакцию начнёт обуздывать свирепый деспотизм. Поэтому, прекрасно зная свою Родину и желая предотвратить неизбежную кровавую бойню и разорение страны, Плеханов считал, что исконно русская община должна послужить «исходным пунктом для организации всех сторон экономической жизни народа на социалистических началах». Однако никаким «аграрником» при этом он никогда не был, будущее России, как и В. И. Ленин, связывал с ведущей ролью её растущего рабочего класса. Но пока она оставалась страной преимущественно крестьянской, Георгий Валентинович видел чрезвычайную опасность в том, если её станут переделывать на социалистический лад революционеры, знающие русскую жизнь лишь в теории и не принимающие во внимание русский патриотизм. О последнем Плеханов предупреждал особенно, но совсем не потому, что сам был коренной русак и свой народ ставил выше других. Российская империя веками держалась собственно на России и за счёт России, русский мужик нигде не вёл себя так, как англичанин в Индии или голландец в Индонезии. При этом по своей численности русские всегда составляли в Российской империи подавляющее большинство, никого, однако, не подавляя.

В силу объективных исторических причин, о которых современный славянин вряд ли подозревает так же, как о своём прадавнем кровном родстве с браминами далёкой Индии или таджиками Средней Азии, он не может по самой своей природе быть угнетателем других народов и, с другой стороны, по тем же причинам не может долго терпеть притеснения ни от кого, кроме как со стороны своих же славян.

Иное дело, если в его жизнь вторгается со своим уставом монгол или немец. Горе тогда и немцу, и монголу. Все свои внутренние свары славянин тогда забудет и либо костьми ляжет, либо проявит подобные подвигам Пересвета и Осляби чудеса отваги, пока непрошенных гостей не изгонит. Славянину не нужна никакая выгода, если она не согласуется с его пониманием добра и меняет порядок в его доме. А дом для славянина в таких случаях не «мой дом – моя крепость», а прежде всего Отечество.

К сожалению, у нас теперь редко кто знает хотя бы некоторые главные особенности древнейшего слов'янского мировоззрения, а в нём-то и вся суть, и оно неистребимо, ибо неистребимо то, что закодировано в человеческих генах, жизнь которых измеряется тысячелетиями. Даже если ты и не даёшь себе отчёта в своих непроизвольных поступках или чувствах – они не случайны, в них есть свои изначальные истоки и своё причинно обусловленное развитие.

Я не знаю, задумывался над этим Александр Сергеевич Пушкин или нет, но в порыве вдохновения психологический портрет славянской души он создал очень верный. В этом стихотворении нет никаких теоретических рассуждений, но по своему философскому смыслу оно точно передаёт как бы сгусток именно того, идущего из глубины веков слов'янского мировоззрения.

 

О чём шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Уже давно между собою

Враждуют эти племена;

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Кто устоит в неравном споре:

Кичливый лях иль верный росс?

Славянские ль ручьи сольются в русском море?

Оно ль иссякнет? Вот вопрос.

Оставьте нас: вы не читали

Сии кровавые скрижали;

Вам непонятна, вам чужда

Сия семейная вражда;

Для вас безмолвны Кремль и Прага;

Бессмысленно прельщает вас

Борьбы отчаянной отвага -

И ненавидите вы нас...

..................................................

От потрясённого Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

Так высылайте ж нам, витии,

Своих озлобленных сынов:

Есть место им в России,

Среди нечуждых им гробов.

 

Плеханов, судя по всему, это понимал. Потому и заклинал, совершая в России социальную революцию, не посягать на русский патриотизм. Но Луначарский, став после Октябрьской революции наркомом просвещения, начал как раз с этого, с искоренения русского патриотизма. Ницше учил, что для достижения социал-элитарных идеалов прежде всего нужно «очистить память людей от исторического хлама традиций и всевозможных примеров из прошлого, побуждающих к подражательству и вызывающих гордость, связанную с эфемерным понятием, которое обыкновенно выражают словом «отечество». Что же касается народных масс тех или иных стран, то их назначение Ницше определял одной краткой, но ёмкой фразой: «Свинья должна знать своё корыто». Ну, а Ницше, как мы помним, для Луначарского был «авторитетным и талантливым мыслителем». Не удивительно поэтому, что в своей лекции «О преподавании истории в коммунистической школе», которая в действительности преследовала куда более широкие цепи, он настойчиво внушал учителям:

«В школе с подходом методически-историческим тоже была своя тенденция. Вы знаете, что идея революции постоянно противопоставляется идее эволюции. Самое это противопоставление совершенно нелепо, ибо как можно отрицать тот факт, что в природе имеют место катастрофы? В июле прошлого года мы присутствовали при гигантской катастрофе – горела в течение 12 дней звезда первой величины, которая потом погасла. Это был, конечно, необъятный мировой пожар. Так что научная теория эволюции нисколько катастроф не отрицает. Взрывают динамит, а он в одну секунду разносит громадные скалы. Это не противоречит законам природы, это только значит, что сила потенциальная, сила скрытая, мгновенно превращается в силу действующую. Эти силы были в скрытой форме, имелось предрасположение к тому процессу, который потом выразился во взрыве. Но, тем не менее, эволюционная тенденция, отрицающая революционный принцип, так постоянна, так прочна, что на недавнем совещании с профессорами по вопросу о реформе высшей школы господа учёные даже в этом 1918 году щеголяли перед нами заявлениями о том, что они, как учёные геологи и биологи, не могут согласиться на слишком революционную реформу.

Всё в природе, согласно этой теории, происходит путём медлительного процесса; это свойственно-де и истории. Никто больше, чем историки, не старался закреплять это антитворческое представление о непременной медлительности и постепенности общественного развития... Но помимо этого история в старой школе преследовала и другие определённые цели, из которых можно выделить две главные. Прежде всего, это было обучение любви к родине, любви к отечеству. И в настоящее время ещё Всероссийский союз учителей на последнем своём съезде, идя по стопам учителей буржуазной Западной Европы, стал говорить о том, что необходимо придать изучению истории национальный характер и воспитывать в учениках «здоровую любовь к родине.

Я не знаю, что разумеется под здоровой любовью к родине...»

Нетрудно себе представить, каково было учителям, не говоря уже о профессорах, слушать такие речи из уст наркома, от которого теперь зависела судьба и науки, и всей культуры, и всего образования. И каково было, спустя пять лет, то есть в 1923 году, прочитать примечание к очередному переизданию этой лекции, сделанное рукою Луначарского:

«Вопросы преподавания истории были позднее разработаны Институтом гуманитарных наук при Наркомпросе под руководством ТАКОГО МАСТЕРА, КАК М. Н. ПОКРОВСКИЙ (выделено мною – А. И.). Всё же я думаю, что предлагаемая лекция может оказаться и сейчас полезной.»

Воистину неразумного не научишь. Отсюда, наверное, и столь изумляющая самоуверенность. Здесь ведь не только с лобовой прямолинейностью сформулирована задача, но и полное саморазоблачение вместе с публичной демонстрацией своего невежества и абсолютного непонимания тех, кому твоё сочинение адресовано. Как своеобразный Журден в «Мещанине во дворянстве» Мольера, хотя, конечно, Журден зловещий.

Но легче всего свалить всю вину на отдельно взятого человека, как у нас теперь во всех пережитых страною послереволюционных несчастьях обвиняют Сталина, не желая действительно объективно разобраться в причинах этого феномена, а то и намеренно скрывая их, ибо сразу обнаружится, что Сталин – лишь выученик и плод той тесно спаянной касты сребро-властолюбцев, которая со времён библейского Йосифа всегда ставила своей конечной целью господство над всем миром, не брезгуя для этого никакими средствами, но, непременно создавая для своего прикрытия тех или иных кумиров, обязательно невежественных и столь же обязательно падких на лесть, а потому, имея за плечами всего какую-то с горем пополам законченную семинарию, готовые поверить, что они рождены гениями и даже «корифеями всех наук», не имея при этом и смутного представления о том, что такое вообще наука.

Что такое Сталин и так называемый сталинизм? Кровавый террор, веком раньше отрепетированный во Франции, после Октябрьского переворота начал отнюдь не усатый кавказец Иосиф Джугашвили, а Апфельбаум – Радомысльский – Зиновьев и его подручный палач Урицкий, за убийство которого в августе 1918 года своим же соплеменником Апфельбаум – Зиновьев приказал расстрелять в Петрограде 10 тысяч русских, ни в чём не повинных, но всё же с определённым подбором – у кого было что «экспроприировать». Отпечатанные на машинке их списки для устрашения петроградцев долго висели, расклеенные на заборах и стенах здания местного ЧК по улице Гороховой, 2.



  

© helpiks.su При использовании или копировании материалов прямая ссылка на сайт обязательна.